Брат Андрей. "Божий контрабандист" 

Джон и Элизабет Шерилл 

 

 

 

 

 

Дальше Содержание Назад

Глава 7

За Железным занавесом 

Когда я вернулся в Витте, я обнаружил, что дома ничего не изменилось, точно так же, как ничего не изменилось после моего возвращения из Индонезии. Казалось, в то жаркое июльское утро 1955 г. деревня продолжала спать в том же состоянии, в каком я покинул ее, так что вначале у меня было немного неприятное ощущение, словно время остановилось. Когда я перешел мостик и вошел во двор, Гелтье развешивала в саду белье. Здесь, однако, были перемены: на крылечке играл маленький мальчик — сын Гелтье. 
«Привет! — крикнул я. — В доме есть кто-нибудь? Это Анди!» 
И тут же откуда-то появилась вся семья. Послышались крики, приветствия, меня обнимали, и сразу же началось обсуждение извечной проблемы: кто где будет спать, когда домой вернулся дядя Андрей. 
Следующие несколько дней я навещал своих друзей. Я пошел повидать мистера Рингерса на фабрику. Я посетил мисс Мекле, которая удивленно всплеснула руками, услышав мой английский, а потом отправился к семье Кеса. Затем я зашел навестить Уэтстров, которые, к моему удивлению, собрались переезжать в Амстердам. Их бизнес с экспортом цветов шел хорошо, и они хотели быть поближе к большим торговым компаниям. 
В последнюю очередь я поехал в Эрмело навестить старшего брата Бена и его жену. Как бы невзначай я спросил, слышал ли он что-нибудь о Тиле. 
«Да, — ответил он тоже ничего не значащим тоном, — в прошлом году мне говорили, что она вышла замуж. Кажется, за булочника». 
Поскольку больше нечего было сказать на эту тему, мы ее больше не касались. 
Поезд из Амстердама в Варшаву отходил 15 июля 1955 г. Я очень удивился, увидев, как много молодых людей собралось на фестиваль. Молодежь сотнями заполняла весь вокзал. Впервые я начал верить тем невероятно высоким цифрам, которые вычитал в журнале. Мой чемодан был очень тяжелым. Там было совсем немного одежды — смена белья и несколько пар носков. Но зато там было много маленьких, в тридцать одну страничку, буклетов, озаглавленных «Путь спасения». Если коммунисты приглашали меня в свою страну с литературой, то я готов был тащить эту литературу на себе. Карл Маркс однажды сказал: «Дайте мне двадцать шесть свинцовых солдатиков, и я покорю весь мир», имея в виду двадцать шесть букв английского алфавита. Ну, что ж, в эту игру можно было играть и нам. Я собрался в Польшу с изданиями этой мощной книжечки на всех европейских языках. Итак, с чемоданом, у которого от большого веса чуть не отрывалась ручка, и в новых вельветовых брюках, скрипевших на каждом шагу, я
вошел в вагон. Через несколько часов я уже стоял на Варшавском центральном вокзале, ожидая распределения в гостиницу. Я чувствовал себя очень одиноко. Я не знал ни одного человека в этой стране; ни одного слова по-польски. Со всего мира в Варшаву съезжались молодые люди с целями, абсолютно противоположными моей. Пока длилось ожидание, я поймал себя на том, что стал молиться, и подумал, что мои молитвы были единственным воззванием к Богу в этой шумной, энергичной, смеющейся толпе. 
Моя «гостиница» оказалась школьным зданием, превращенным в спальные комнаты специально для такого случая. Я зарегистрировался, и меня направили в кабинет математики, в котором стояло тридцать кроватей. Как только представилась возможность, я сразу отправился на варшавские улицы, думая, что же мне делать дальше. Почти бессознательно я сел в первый подвернувшийся автобус и вдруг, пока автобус ехал, понял, что мне делать. Во время оккупации я выучил немного немецкий и знал, что в Польше живет много немцев. Поэтому, набрав полную грудь воздуха, я громко сказал по-немецки: «Я христианин из Голландии». Все вокруг меня прекратили разговаривать. Я почувствовал, что выгляжу глупо. «Я хочу встретиться с польскими христианами. Кто-нибудь может мне помочь?» 
Молчание. Но одна полная женщина, собираясь выйти из автобуса, вплотную приблизила ко мне свое лицо и шепнула по-немецки адрес. Затем она сказала: «Библейский магазин». 
У меня заколотилось сердце. Библейский магазин? В коммунистической стране? Я нашел указанный адрес, и действительно — там был библейский магазин. В витрине красовались Библии, издания на иностранных языках, карманные Евангелия. Но магазин был огорожен массивной решеткой, а дверь забита досками. На двери висела бумажка с надписью, которую я старательно, буква в букву, переписал и вернулся в гостиницу. 
Руководительница моей группы улыбнулась: «Это объявление об отпуске», — сказала она. 
«Закрыто на время коллективного отпуска. Будет открыто 21 июля». 
Мне оставалось только ждать. 
Вся программа трехнедельного пребывания была расписана заранее. По утрам мы должны были отправляться на организованные экскурсии по городу, а днем и по вечерам слушать речи. 
Несколько дней я соблюдал расписание. Было понятно, что нам показывают хорошо вычищенный фасад Варшавы. Новые школы, процветающие фабрики, квартиры с удобствами, изобилие товаров в магазинах. Все впечатляло. Но мне было интересно, что я увижу, если похожу сам, один. 
Однажды утром я решил попробовать. Я рано встал и, прежде чем остальная группа спустилась вниз к завтраку, вышел из здания. Какой это был день! Я ходил по широким проспектам Варшавы, видя повсюду печальные следы, оставленные войной. Стояли разрушенными целые кварталы, которых мы, естественно, не посещали во время организованных экскурсий. Там были трущобы, магазины с полупустыми полками, где толпились в очередях люди, одетые в лохмотья. Одна сцена особенно врезались мне в память. В городе существовал район, где дома были разрушены бомбами, и в нем целые семьи жили как кролики в загоне. Они вырыли ходы в подвалы и поселились там. Я увидел босую девочку, игравшую в пыли среди мусора. У меня с собой был буклет на польском, и я отдал его девочке вместе с маленькой банкнотой. Она удивленно посмотрела на меня и побежала на вершину холма из щебня. Через минуту из-под камней появилась голова женщины. Она приковыляла ко мне, держа в руках брошюру и деньги. Позади нее шел мужчина. Они оба были грязными и пьяными. 
Я пытался заговорить с ними по-немецки, по-английски и даже по-голландски, но они смотрели на меня ничего не понимающими глазами. Жестами я показал им, что эту книгу нужно прочитать, но по тому, как они держали ее, я понял, что они не умеют читать. Они только качали головами, и наконец, сам покачав головой, я ушел оттуда. 
Наступило воскресенье. Это был важный день в нашей программе. Мы должны были принять участие в демонстрации на стадионе. Но вместо этого я пошел в церковь. 
В голландских газетах так много писали о домашнем аресте лидеров польских церквей и о закрытии семинарий, что у меня создалось впечатление, что вся религиозная жизнь в Польше ушла в подполье. Конечно, это было не так. Библейский магазин, по всей видимости, работал. Я проходил мимо католических храмов, двери которых были открыты. Но существуют ли в Польше, думал я, действующие протестантские церкви? 
Я не хотел спрашивать о церкви у наших руководителей, потому что не доверял им. Поэтому я выскользнул на улицу и поймал такси. «Добрый день», — сказал я по-польски. Водитель улыбнулся и разразился длинным предложением. Но по-польски я знал только приветствие, и, когда я попросил его по-немецки отвезти меня в церковь, его лицо перестало сиять улыбкой. Я попробовал объяснить по-английски, но он ничего не понимал. 
Я сложил руки словно в молитве, затем раскрыл их, словно читал книгу. Потом перекрестился и покачал головой. Нет, не католический храм. И опять я жестами показал, будто читаю книгу. Водитель опять улыбался. Он поехал по городу, и, как я увидел, он понял, что мне нужно. Мы остановились у красного кирпичного здания, над которым возвышались два шпиля. Через десять минут я сидел в реформатской церкви за Железным занавесом. 
Меня поразило количество прихожан. Церковь была на три четверти заполнена народом. Я также был удивлен присутствием молодежи.
Пение было вдохновенным, проповедь, по всей видимости, основана на Писании, потому что проповедник постоянно обращался к Библии.
Когда служение закончилось, я подождал в конце зала, чтобы посмотреть, говорит ли кто-нибудь на языках, которыми я владею. Должно быть, было видно, что я иностранец, потому что я услышал приветствие на английском: «Добро пожаловать». 
Я повернулся и увидел пастора. «Вы не сможете подождать немного?» — спросил он меня. — «Мне бы хотелось поговорить с вами». 
Я с радостью подождал его. 
После того как почти все ушли, пастор и несколько молодых людей с готовностью отвечали на мои вопросы. Да, они исповедовали свою веру открыто и в условиях значительной свободы, пока соглашались с политикой партии. Да, членами их церкви могли быть коммунисты. Что ж, этот режим так много сделал для народа, что на некоторые вещи приходится просто закрывать глаза. «Да, это компромисс, — сказал пастор, пожав плечами, — но что делать?» 
«В какую церковь вы ходите дома?» — спросил один из молодых людей на отличном английском. 
«В баптистскую». 
«А не хотите сходить на богослужение в баптистскую церковь?» 
«Очень хочу». 
Он вытащил бумагу и карандаш и написал адрес. «Сегодня вечером там будет служение», — добавил он. 
В тот же вечер, узнав от других членов голландской делегации, какими скучными были бесконечные речи, я опять сел в такси, но на этот раз вооруженный конкретным адресом. 
Когда я приехал, богослужение было в самом разгаре. Народу там оказалось меньше. Люди были не так хорошо одеты, и среди прихожан почти не было подростков. Но произошло нечто интересное. Пастору сообщили, что в приходе появился иностранец, и меня тут же попросили подняться на кафедру и выступить перед собравшимися людьми. Я изумился. Неужели у них с этим так свободно? 
«Есть кто-нибудь, кто говорит по-немецки или по-английски?» — спросил я, не осознавая, что нашел способ, которым буду часто пользоваться в будущем. Оказалось, что в приходе есть женщина, говорящая по-немецки. С ее помощью я прочитал свою первую проповедь за Железным занавесом. Она была коротенькой, и смысл ее был очевиден: вот я, христианин с другой стороны Железного занавеса, стою и проповедую Евангелие в коммунистической стране. 
В конце моего маленького обращения пастор сказал самую интересную вещь. «Мы хотим поблагодарить вас, — сказал он, — за то, что вы здесь. Даже если бы вы не сказали ни слова, просто видеть вас означает для нас очень много. Иногда нам кажется, что в нашей борьбе мы совершенно одиноки». 
В ту ночь, лежа на своей койке в кабинете математики, я думал о том, насколько разными были эти две церкви. Одна явно проводила политику сотрудничества с правительством, она привлекала к себе большое количество народа, в том числе молодежь. Другая, как я чувствовал, шла дорогой одиночества. Когда я спросил, есть ли у них в приходе члены коммунистической партии, они ответили: «Если и есть, мы не знаем об этом». Мне приходилось учиться так быстро и так многому, что трудно было все это усвоить. 
Я пробыл в Польше почти неделю! Наконец наступило 21 июля, день, когда должен был открыться библейский магазин. Я рано вышел из гостиницы и скоро достиг улицы Нового мира. 
Около девяти часов утра я увидел торопливо идущего человека, который подошел к магазину и вставил ключ в замочную скважину. 
«Доброе утро», — сказал я по-польски. 
Человек выпрямился и посмотрел на меня. «Доброе утро», — ответил он несколько неуверенно. 
«Вы говорите по-английски или по-немецки?» — спросил я по-английски. 
«По-английски, — он осмотрелся по сторонам. — Входите». 
Владелец магазина включил свет и начал поднимать ставни. Пока он работал, я представился. Хозяин улыбнулся. Теперь наступила его очередь. Он показал мне свой магазин: разные издания Библии по самым разным ценам. И все время он выуживал из меня информацию, пытаясь понять, кто я был на самом деле. 
«Почему вы приехали в Польшу?» — вдруг спросил он. 
«Страдает ли один член, страдают с ним все члены», — процитировал я стих из Первого послания к Коринфянам. 
Владелец посмотрел на меня в упор. «Мы не говорим о страданиях, — сказал он, — напротив, я говорю вам, что мы совершенно свободно издаем и распространяем Библии». И он начал рассказывать историю, которая, как он сказал, является иллюстрацией хороших взаимоотношений христиан с режимом. Даже Сталин перед смертью улыбнулся, когда ему рассказали о работе библейского магазина. 
Однажды, сказал владелец, к нему в магазин пришли два чиновника и вручили ему письменное предписание. В честь дня рождения Сталина каждый магазин должен был вывесить в своей витрине портрет Сталина в окружении самых лучших товаров. 
«Конечно, — продолжил владелец, — я с радостью выполнил предписание. Каждый день я ходил по магазинам и нашел то, что искал: очень большой и красочный портрет Сталина со сложенными на груди руками и приятной улыбкой на лице. Я поместил этот портрет в своей витрине. Затем я взял самую дорогую Библию, открыл ее на странице, где красной краской напечатаны слова Христа, и поместил как раз перед опущенным взором Сталина. Всем понравилась моя выставка, потому что очень скоро перед витриной стали собираться толпы народа, и все улыбались. Прибыла и народная полиция. «Уберите это немедленно!» — приказали они. «О нет, господа, — ответил я. — Я не могу сделать этого, потому что вот предписание правительства черным по белому».
Я смеялся, но владелец нет. Его глаза даже не улыбались. Это была моя первая встреча с сухим и лицемерным двоедушием, которое играет такую важную роль в жизни христианской общины за Железным занавесом. Я торопливо привел свое лицо в порядок, чтобы соответствовать строгому выражению лица хозяина. Пока мы разговаривали, в магазин зашло несколько покупателей. Мне было интересно, как много людей ходит в этот маленький магазин. Когда мы остались одни, я спросил владельца, есть ли библейские магазины в других коммунистических странах. «Где-то есть, где-то нет», — ответил он, начав вытирать пыль с книжных полок. «Думаю, в России Библий действительно очень мало. Мне даже рассказывали, что на Библиях люди делают состояние. Человек контрабандой провозит в Россию десять Библий и продает их за такую сумму, что на эти деньги может купить мотоцикл. Затем он привозит этот мотоцикл в Польшу, Югославию или Восточную Германию и продает с такой прибылью, что покупает еще больше Библий. Но это, естественно, слухи». 
Все то утро я провел с владельцем библейского магазина, и когда пришла пора уходить, я с неохотой попрощался. На обратном пути я пытался осмыслить то, что увидел. Вот магазин, который открыто продает Библии всем желающим, и этот факт никак не является свидетельством жестоких преследований, о которых я так часто слышал в Голландии. И все же мой друг вел себя так осторожно, словно занимался нелегальным бизнесом. В атмосфере магазина чувствовались напряженность и скованность, которые свидетельствовали о том, что все не так просто. 
И все же я не сделал того, ради чего приехал. Я хотел открыто раздавать на улицах мои «двадцать шесть солдатиков» и наблюдать, что будет происходить дальше. 
Поэтому несколько дней подряд я стоял на перекрестках, ходил на рынки, заполненные яркими и сочными летними овощами, ездил в трамваях и повсюду раздавал свои буклеты. Никогда раньше я не видел, чтобы в трамваях ездило столько народу. Люди стояли в салоне вагона, на площадках и на подножках. Помню, как однажды на задней площадке меня так сдавили, что я поднял высоко над головой свои брошюрки, чтобы их не помяли. Сельская женщина, стоявшая рядом со мной, перекрестилась, увидев мои книжки, и сказала: «Да, да, это именно то, что нужно нашей Польше». 
Вот именно. Но я знал, что она, католичка из Восточной Европы, и я, протестант с Запада, встретились в переполненном трамвае просто как христиане. 
Шли дни, и никто не мешал мне распространять мои буклеты на улицах города. Я был в восторге от такого неожиданно удачного миссионерского эксперимента. Я считал, что раздаю свои брошюры всем и повсюду. Но однажды утром я вдруг подумал о солдатских бараках совсем неподалеку от нашей школы. Мне и в голову не приходило предлагать брошюры солдатам, потому что один их вид заставлял меня ускорять шаги в противоположном направлении. 
Насколько слеп может быть человек! Уж я-то должен был знать, что нельзя судить о ком-либо по форме. Накануне завершения фестиваля я подошел к группе солдат, стоявших в карауле, и вручил каждому из них по брошюре. Они посмотрели на буклеты, на меня, а затем друг на друга. Я сказал им, что я голландец, и оказалось, что один из них говорит по-немецки.
«Вам, должно быть, очень обидно из-за американской оккупации». 
«Из-за чего?» 
«Из-за оккупации Голландии американскими военно-воздушными силами». 
Я уже почти объяснил, что никто не оккупировал Голландию, как вдруг все солдаты вытянулись. К нам шел офицер, на ходу отдавая приказы по-польски. Шесть солдат быстро ушли. Но я заметил, что все они спрятали мои брошюрки. 
«Что вы дали этим солдатам?» — спросил меня офицер по-немецки. 
«Вот это, сэр», — я вручил ему одну из своих брошюр. Он внимательно посмотрел на нее. И только два часа спустя мы смогли наконец расстаться. На следующий день наша группа уезжала, и мне нужно было подготовиться к отъезду. Когда мы прощались, офицер — он был из православной семьи — пожелал мне Божьих благословений и безопасного путешествия. 
Наступило утро моего последнего дня в Варшаве. Я встал раньше обычного и на рассвете вышел на улицу. На одном из широких проспектов я нашел скамью, вытер ее от росы и сел, раскрыв карманное Евангелие. Я специально вышел так рано. Я хотел помолиться за каждого человека, с которым встретился во время своего пребывания в Варшаве. Долго в то утро я вспоминал места, где побывал, и людей, с которыми встречался. За три воскресенья я посетил пресвитерианскую, баптистскую, римско-католическую, православную, реформатскую и методистскую церкви. Пять раз меня просили выступить перед собравшимися. Я посетил библейский магазин, разговаривал с солдатами и офицером, с людьми на улицах и в трамваях. Я молился за каждого из них.
Когда я молился, я вдруг услышал музыку.
Она приближалась ко мне по проспекту. Это был энергичный марш, в который вплетались поющие голоса. Затем я увидел его — завершающий кульминационный момент моего визита — триумфальный парад фестиваля.
Это была поистине монументальная демонстрация неимоверной силы режима.
Они приближались — молодые социалисты, — маршируя вниз по проспекту. Ни на секунду я не верил, что они шли по принуждению. Они шли, потому что верили. Они шли по восемь человек в каждом ряду: здоровые, полные жизни, чисто выбритые и аккуратно подстриженные. Они пели, и их голоса звучали как крики. Они шли мимо меня десять минут, пятнадцать минут, нескончаемые ряды молодых мужчин и женщин.
Эффект был потрясающим. Это были евангелисты XX в. Это были люди, пришедшие выкрикивать свою добрую весть. 
Отчасти содержанием их доброй вести было заявление о несостоятельности старых представлений о Боге, старых и ветхих суеверий.
Человек был сам себе хозяин, и его будущее было в его руках.
Что мы, на Западе, можем сделать с этими тысячами молодых людей, все еще идущими мимо меня и с ужасающей ритмичностью хлопающими в ладоши.
Убить их? Это предложение уже выдвигали нацисты.
Позволить им выиграть, не приняв их вызов? При всей моей любви и уважении к WEC и его миссионерскому колледжу, должен сказать, что они ни разу никого не послали за Железный занавес.
Что же нам делать? Что мне делать?
Библия на моих коленях раскрылась, и легкий ветерок пошевелил странички. Я положил руку, чтобы придержать страницы, и мой взгляд упал на Книгу Откровение. Мой палец лежал на странице так, словно указывал, какое место следует прочитать. «Проснись, — говорила Библия под моими пальцами, — „Бодрствуй и утверждай прочее близкое к смерти…“» 
Вдруг я понял, что смотрю на мир сквозь пелену слез. Неужели Бог говорит мне эти слова, призывая меня на пожизненное служение здесь, за Железным занавесом, где Его страдающая Церковь борется за жизнь? Неужели мне поручено утверждать то драгоценное, что еще осталось здесь?
Но это нелепо! Как я смогу? Насколько я знал, тогда, в 1955 г., на этом огромном миссионерском поле не было ни одного миссионера. И что мог сделать я, один человек, за которым не стояло ни фондов, ни организаций, против огромной силы, подобной той, которая только что прошла мимо меня?
 

Все книги

Дальше Содержание Назад