Брат Андрей. "Божий контрабандист" 

Джон и Элизабет Шерилл 

 

 

 

 

 

Дальше Содержание Назад

 Глава 13 

До края внутреннего круга 

Вернувшись в Западный Берлин, я ездил из лагеря в лагерь, пытаясь найти Корри. Когда наконец я нашел ее, она проводила медосмотр, отыскивая вшей в головах пяти- и шестилетних ребятишек. Я ужаснулся, увидев, как сильно она изменилась менее чем за три недели. Она похудела, кожа приобрела странный желтоватый оттенок, а под глазами появились темные круги. 
Я ругал себя за то, что привез ее сюда и, более того, оставил здесь одну. Отсюда, из Берлина, я хотел отвезти драгоценный груз Библий в Югославию, для церкви в Белграде, в которой было всего семь экземпляров Писания на весь приход. По прошлому опыту я знал, что лучше обратиться за визой в консульство в Берлине, чем в Гааге. 
Но теперь, когда я смотрел на осунувшееся лицо моей молодой жены и ее усталые глаза, я понял, что поездка в Югославия послужит и второй цели. Там Корри сможет забыть ужасы лагерей, это прекрасная земля — лучшая из всего, что я видел. Поэтому я отвез оба наших паспорта в югославское консульство и оставшиеся дни провел в поисках Библий. 
Корри опять спорила. В лагерях было столько работы, что ей нечего делать в Югославии — говорила она, как и раньше. Но на этот раз я настоял из-за ее здоровья, и мы впервые отправились за Железный занавес вместе. 
Если бы не все ухудшавшееся самочувствие Корри, поездка была бы прекрасной. На этот раз таможенники на границе едва взглянули на наш багаж. Они сразу поняли, что мы молодожены, посоветовали посетить курорт на океане и подсказали хорошую дорогу. Тогда же я сделал открытие, полезное для будущих контрабандистских вылазок: путешествующие мужчина и женщина выглядят естественно и вызывают намного меньше подозрений, чем мужчина, разъезжающий один. 
Джамиль и Никола приветствовали нас со слезами радости. Когда мы, прибывая в очередную церковь, вытаскивали из машины новые Библии, люди не верили своим глазам. Всем нужно было познакомиться с Корри; женщины обнимали ее, а мужчины хлопали меня по плечу.  Шесть дней дела шли как нельзя лучше. Никола опять был моим переводчиком, несмотря на штраф и предупреждение, которые он получил после моего предыдущего приезда. Я поделился с югославскими церквами своим видением, которое было мне дано в Восточной Германии. В моем видении церкви за Железным занавесом не отступали, а наступали. 
Но затем, на седьмой день, когда мы обедали в доме друзей в городе неподалеку от Сававехо, пришла полиция. Это произошло настолько внезапно, что в какой-то момент я не понял, зачем они появились. Мы сидели вокруг обеденного стола и ели рис и баранину — все, кроме Корри, которая чувствовала себя неважно и пошла прилечь, когда вдруг в дверь постучали и в дом вошли два полицейских в серой форме. 
«Вы пойдете с нами», — сказали они. 
«С вами? Куда?» 
«Не разговаривать! Оставьте еду. Идите за нами». 
Я посмотрел на друзей, сидевших за столом с поднятыми вилками и открытыми в страхе ртами. В дверях появилась Корри, бледная и растрепанная. 
«Она с вами?» 
«Да». 
«Она пойдет тоже». 
Очень скоро выяснилось, что полиция знала все о моем предыдущем приезде в Югославию. Они были достаточно вежливы, но
информировали нас о том, что нам немедленно придется покинуть страну. Моя виза была аннулирована. Возобновить ее нельзя. Пожалуйста, предъявите свои паспорта. 
С большой неохотой я отдал паспорт, потому что не хотел, чтобы в нем появился штамп, который может вызвать подозрение в других консульствах. Офицеры внимательно исследовали мои документы, сверили их с каким-то своими бумагами и на моей визе поставили огромную красную печать. Теперь в Югославии я был persona non grata (Человек, присутствие которого в данной стране официально объявлено нежелательным). 
Корри, чувствовавшая себя плохо физически, была потрясена арестом. «Андрей, я так испугалась! — повторяла она всю дорогу, пока мы ехали через Австрию в Германию. — Но эти люди были так вежливы!» 
Мы хотели остановиться в Берлине только для того, чтобы забрать с собой двух беженцев, чей переезд в Голландию мы финансировали. Но я стремился быстрее отвезти Корри домой, к врачу. С ней происходило что-то неладное, дело было не только в усталости и напряжении. Все чаще мне приходилось останавливать машину и давать ей возможность полежать во весь рост, пока не пройдет тошнота.  Но когда мы приехали в Берлин, меня ждал сюрприз. Поняв, что югославское консульство в Берлине более снисходительно, чем в Голландии, я обошел здесь консульства тех стран, которые хотел посетить, и всюду подал заявления. Теперь по возвращении меня ждало не одно, а два письма. Болгария и Румыния рассмотрели мои заявления и сообщали, что мне следует появиться в их берлинских представительствах, где я смогу получить документы на въезд. 
Болгария и Румыния! Насколько я знал, в этих двух странах христиан преследовали больше всего. Наконец рука Божья широко распахнула двери во внутренний круг. Но Корри нужно было отвезти домой. Кроме того, необходимо было разрешить вопрос с красным штампом в моем паспорте. Естественно, что другие правительства захотят узнать, почему меня выставили из Югославии. Поэтому я не поехал в консульства, а отправился домой в Витте. Корри сразу легла в постель, а я позвал доктора. Он пробыл у нее долго, и все это время я сидел с несчастным видом на стремянке снаружи.  Наконец врач вышел, осторожно спускаясь по лестнице. «Ваша жена в полном порядке, — сказал он, достигнув твердой земли, — я дал ей кое-какие таблетки от тошноты, и теперь ей нужно будет прийти ко мне через месяц». 
«Но что с ней?» — спросил я с беспокойством. 
«Что с ней?» — наконец он увидел, что я ничего не понимаю. Легким театральным жестом он снял с головы шляпу и поклонился:
«Поздравляю вас! Вы собираетесь стать отцом». 
«Но ради Бога, — добавил он, надевая шляпу, — перестаньте таскать девочку по всей Европе и дайте ей возможность отдохнуть». 
«И вот еще что, — сказал он, подходя к маленькому мостику, — избавьтесь от этих мешков с одеждой там, наверху! Она готовится стать матерью, а не альпинисткой!» 
Мы вернулись из Берлина и Югославии в ноябре, а ребенок должен был появиться в июне. К январю Корри почувствовала себя настолько хорошо, что я начал всерьез подумывать о поездке во внутренний круг — конечно, один, при условии, что Корри останется под присмотром бдительного ока Гелтье. Если побыть в каждой из этих стран по три-четыре недели, я мог вернуться задолго до рождения ребенка. 
Но нужно было решить вопрос с паспортом. Что мне делать с испорченной страницей? Вырвать? Это было невозможно, поскольку все они были пронумерованы. Выбросить его, сказав, что потерял, и подать заявление на новый? Но это было не по-царски. Служителям Царя нет необходимости изворачиваться.  Я поехал в Гаагу, в отдел паспортного контроля, и поделился с офицером своей проблемой. Он понял меня. «Весьма сожалею, — сказал он, — но мы ничего сделать не можем». 
«Видите ли, — сказал я, — я миссионер. Я хочу поехать в эти страны, чтобы наладить там контакты с христианами». 
Он на минутку задумался. Затем покачал головой. «Я даже не могу намекнуть вам на то, каким образом можно быстро получить новый паспорт. Например, много ездить по близлежащим странам и настаивать, чтобы таможенники обязательно ставили вам свою печать, и тогда в вашем паспорте очень скоро не будет места и его придется заменить на новый. Мы не можем даже намекнуть вам на это, понимаете? Очень сожалею». 
Буквально через несколько недель я получил новый паспорт. 
Корри не хотела отпускать меня. Она все еще не оправилась от шока, который испытала во время нашего ареста в Югославии. Но когда из Британского международного библейского общества в Лондоне пришел груз болгарских и румынских Библий, она сама помогла мне уложить их в машину. «Дело есть дело, — сказала она, — в конце концов, я согласилась быть женой миссионера». 
Когда наступил день разлуки, мы уже не чувствовали себя так храбро. Мы заполнили оставшееся место в «Фольксвагене» одеждой для беженцев в лагерях Австрии, мимо которых мне придется проезжать, перенесли тюки с одеждой по приказу доктора из нашей комнаты в крошечный коридор, где они теперь отравляли жизнь всем обитателям дома. 
«Болгария и Румыния, — мягко сказала Корри, — это не Югославия! Если тебя арестуют в этих странах, я, может быть, больше никогда не увижу тебя. Но мы будем ждать тебя, Андрей, твой малыш и я». 
Конечно, я старался подбодрить ее, но сам чувствовал себя невесело. Я сел в тяжело нагруженную машину и завел мотор. 
«Ты взял деньги?» — спросила Корри. 
Я пощупал свой бумажник. Впервые в жизни я ехал с более чем достаточным количеством денег. Не понимаю, почему за последнее время от читателей «Kracht van Omhoog» пришло так много пожертвований. Я совсем мало потратился на дорогу, потому что везде, где это было возможно, спал в палатке и сам готовил себе еду. Я попытался оставить лишние деньги Корри, но, словно предвидя дальнейшие события, она настояла на том, чтобы я взял с собой все. Да, деньги были со мной. 
И с последним поцелуем мы расстались. 
Когда я выехал из австрийского лагеря, меня немного смущал тот факт, что так скоро после моего изгнания мне приходится ехать через Югославию. Но в Болгарию иного пути не было. Другой путь превратил бы мою поездку в длительное и дорогостоящее путешествие по всей Италии, оттуда пароходом в Грецию, а затем на машине через Греческую Македонию. Как я понял, новую визу получить было совсем нетрудно: с документами в Югославии обращались крайне небрежно, и тот факт, что я был persona non grata, еще не был известен в западных консульствах. Я полагал, что единственным местом, где у меня могут возникнуть неприятности, будет сама граница. С отчаянно бьющимся сердцем я подъехал к пограничной линии. Но чиновник едва взглянул на мой паспорт. Мы поболтали немного о состоянии дорог, и через двадцать минут я был свободен.  По моим подсчетам, у меня было четыре вольных дня в Югославии, прежде чем информация о нежелательном посетителе дойдет до официальных лиц в Белграде. Я заехал ненадолго к Джамилю и затем быстро помчался на юго-восток, намереваясь пересечь границу с Болгарией утром пятого дня. Но, как всегда в Югославии, мне так много нужно было сделать! Джамиль снабдил меня большим количеством
адресов по пути следования, так что работы хватило бы на месяц. От властей не было ни звука. Я решил пользоваться своей удачей все 24 часа. На пятый день, уже далеко за полночь, я поселился в гостинице, оставил свой паспорт у администратора и поднялся к себе в номер. Я проспал, может быть, пять часов, когда в дверь резко постучали. Я открыл и увидел в коридоре двух человек в обычных гражданских костюмах. 
«Оденьтесь и следуйте за нами, — сказали они по-немецки, держа дверь открытой, — ничего с собой не берите». 
Они не спускали с меня глаз, пока я натягивал брюки и рубашку. Мы прошли вестибюль, в котором в этот предрассветный час никого не было, кроме женщины, мывшей лестницу, а потом — еще несколько сот ярдов до большого каменного здания. Преодолев длинный мраморный коридор, где наши шаги эхом отдавались в гулком пустом пространстве, мы наконец попали в офис. Человек за столом держал в руках мой паспорт. 
«Зачем вы приехали? — спросил он. — Зачем вы снова приехали в Югославию?» Он не стал дожидаться ответа и продолжил, повышая голос: «Как вы поменяли паспорт? Значит, в Голландии конспираторы и нарушители закона легко могут сделать это?» 
Он потянулся к столу, и я с огорчением увидел, что он взял огромный штемпель с красной краской. Он трижды шлепнул этой печатью по югославской визе и только после этого успокоился. 
«В течение двадцати четырех часов вы должны покинуть страну, — сказал он. — В Югославии больше ни с кем не устанавливайте контактов. Мы позвоним на границу в Триесте, чтобы вас там ждали». 
В Триесте! Неужели он будет настаивать на этом? Триест был городом в северо-западной части страны, прямо там, откуда я приехал, а отсюда я был всего в пятидесяти милях от болгарской границы. 
«Но я еду в Болгарию! — взмолился я. — Можно мне выехать отсюда? Здесь намного ближе!» 
Но он был непреклонен. Он сказал Триест — значит, Триест, и как можно быстрее. 
С упавшим сердцем я отправился в Триест, а оттуда в долгий, кружной путь через Италию и Грецию: на полторы тысячи миль дальше, в то время как я был уже почти у цели.  Пока я тащился через длинный итальянский «сапог», на меня навалилась депрессия, какой никогда раньше не случалось. Дороги были ужасающими: бесконечная вереница городков, вытянувшихся вдоль побережья, — грузовики, велосипеды, повозки, запряженные лошадьми, — приходилось плестись еле-еле. 
Наступило 31 марта, день рождения Корри. Я послал ей телеграмму, но, вместо того чтобы почувствовать радость, я вспомнил, как далеко мы были друг от друга. Ее первый день рождения со времени нашей свадьбы, а я здесь, и еще не выехал из Италии, и еще дальше от цели как никогда раньше, и с каждой минутой все больше удаляюсь от дома. А если что-нибудь случится? Если в Болгарии тоже будут проблемы с полицией? А вдруг я не успею вернуться к рождению ребенка? Теперь по крайней мере я понял, зачем мне столько денег: они очень пригодились мне в этом долгом путешествии. 
Но что самое скверное, в моем паспорте опять стоял этот вызывающий подозрение красный штемпель. 
Затем, когда хуже, казалось, уже быть не может, у меня разболелась спина. В течение трех или четырех лет у меня были проблемы со смещенным диском в позвоночнике. Особенно он беспокоил меня тогда, когда мне приходилось преодолевать большие расстояния. И на полпути, в Италии, вновь началась эта мука, хуже, чем когда-либо. К тому времени, когда я доехал до Бриндизи, откуда отплывал корабль в Грецию, я был буквально согнут пополам и передвигался весьма странным образом, на цыпочках.  У меня не было времени на остановку, чтобы подлечиться. Поэтому люди глазели на меня. Когда в Греции машину сняли с корабля, мне не стало лучше, и через пару дней на греческих дорогах я буквально кричал от боли. Если в Италии невозможно было ехать быстро из-за бесконечных пробок, то в Греции мой путь тормозили разбитые и ухабистые трассы. Я не мог прочитать дорожные знаки, не понимая их незнакомого написания, и часто кружил по нескольку миль, после чего обнаруживал, что повернул неправильно, и начинал все сначала.  И все это время коварная депрессия не покидала меня. «Ну, что, Андрей, — шептал мне внутренний голос, — ты попался. С тобой разделались. Вышвырнули из страны. А могли и в тюрьму посадить. На сколько, Андрей? На пять лет? Десять? Это ты узнаешь в Болгарии. Там тоже сажают. Иногда узники вообще не выходят на свободу. И даже писем писать не могут. Корри никогда не узнаетѕ»  И так час за часом, день за днем, пока нервы у меня не истощились до предела. Затем я получил последний удар. В греческом городе Серраи я узнал, что граница, к которой я направлялся, открыта только для дипломатов. Для обычных путешественников попасть в Болгарию через Грецию было невозможно. Единственный вариант — ехать через Турцию, дольше на много миль и дней. 
На следующее утро после этого открытия я трясся по каменистой дороге, смутно представляя свой дальнейший путь, когда вдруг впереди увидел маленький синий знак. Сверху название было написано по-гречески, но внизу — латинскими буквами. Там было написано одно-единственное слово: 

                                                         ФИЛИППЫ 

Я резко затормозил машину. Филиппы? Те самые Филиппы, о которых говорится в Библии? Тот самый город, в котором Павел и Сила сидели в темнице — куда Бог послал землетрясение, чтобы открыть для них двери? 
Конечно! Это то самое место! Я вышел из машины и через высокую и тонкую решетку смотрел на поле руин. Там были старые улицы и то, что осталось от храма. Дома, выстроившиеся в ряд, от которых теперь сохранились только стены. Неужели один из этих домов — дом Лидии, где останавливался Павел? В ограде была калитка, но она оказалась заперта, а вокруг никого не было. Над этим местом нависла тишина, современный город Филиппы лежал в двух милях к северо-западу. 
Но нет, звуки были. Это Павел кричал через века: «Христианин! Где твоя вера?» 
Павел сидел здесь в темнице, как и я, но моей темницей была боль и разочарование. Павел и Сила делали то же, что и я, проповедуя Евангелие там, где это не позволялось. Бог сотворил чудо, чтобы вызволить Своих людей тогда, и в то же мгновенье я понял, что Он опять совершает еще одно чудо, чтобы освободить меня от моих оков. 
Узы депрессии, связывавшие меня, исчезли, как цепи с рук Павла. Дух угнетения покинул меня, и я увидел, что стою с прямой спиной, высоко подняв голову. Радость переполняла меня, физическая и духовная. Я буквально побежал к машине, станавливаясь то тут, то там и высоко подпрыгивая. Я завел мотор и поехал на встречу с неизвестными верующими внутреннего круга.
 

Все книги

Дальше Содержание Назад