Брат Андрей. "Божий контрабандист" 

Джон и Элизабет Шерилл 

 

 

 

 

 

Дальше Содержание Назад

 Глава 16

Служение ширится 

Наконец, после двух с лишним месяцев отсутствия, я пересек голландскую границу. Я не думал, что так задержусь, но пришлось сделать большой крюк по пути туда и обратно. Я приехал в Витте поздно ночью, измученный, но радостный. Я взлетел по лестнице с криком: «Корри, Корри, я вернулся!» 
Корри заторопилась к дверям, счастливая, щурясь от света и щебеча, как птичка. 
«Да, все прекрасно. Крыша протекает еще сильнее. С семьей все в порядке. Врач говорит, он появится в начале июня, но с первым ребенком всегда трудно определить время точно. Ты действительно не хочешь кофе?» 
Йоппи появился 4 июня 1959 г. Он родился дома, как и я, и все это время я был рядом с Корри так же, как мой папа, который видел появление на свет каждого своего ребенка. 
С появлением сына стало как никогда ясно, что нам нужен отдельный дом. Вот-вот должен был родиться третий ребенок Гелтье, а Корнелиус с женой ожидали своего первенца. Даже по голландским меркам наш маленький домик был тесен для такой семьи. 
Вся проблема заключалась в том, где его искать. Даже в 1959 г. последствия войны еще чувствовались по всей Голландии. Жилье в нашей маленькой стране всегда было дефицитом, а с 1945 г. каждый кирпич шел на восстановление разрушенных или затопленных во время войны зданий. И хотя население Витте увеличивалось, с тридцатых годов в нашей деревне не было построено ни одного нового дома. 
Я пришел на прием к бургомистру, чтобы узнать, нельзя ли арендовать какой-нибудь дом, но он только покачал головой. 
«Я могу внести твое имя в список очередников, — ответил он, — но скажу сразу, эта очередь за последние три года не продвинулась ни на шаг». 
«Ну, что ж, надо же с чего-то начать. Запишите нас, сэр». 
«Если бы ты купил дом, тогда другое дело, конечно. Мы ведем список очередников только на аренду жилья». 
«Спасибо за совет, сэр. Где же мне взять столько денег, чтобы купить дом!» 
Бургомистр кивнул головой. «К тому же, — сказал он, — насколько я знаю, домов, выставленных на продажу, сейчас нет». 
Лето было в разгаре; тюки с одеждой, которую продолжали присылать на наш адрес, заполнили всю маленькую комнатку над сараем. И тогда мы начали серьезно молиться, прося Бога помочь нам в этой ситуации. Так продолжалось целую неделю. 
Утром восьмого дня у меня возникла идея. Я направился было к почте, но, перейдя канал, кое-что вспомнил. Учитель, который жил в доме старого Вима, теперь переезжал в Харлем. Значит, дом освободится! 
Но нам от этого было не легче. Мы стояли самыми последними в очереди на аренду. Тем не менее я был поражен тем, как эта мысль пришла мне в голову: внезапно и властно, в той манере, которую я начал узнавать. Предположим все же, что эта идея принадлежит Богу. А вдруг Вим захочет продать дом? Он не живет в нем уже много лет. Но в тот момент я даже думать не хотел о двадцати тысячах гульденов, которые составляли стоимость этого дома. Я просто сделаю шаг вперед и посмотрю, что будет дальше. Забыв о своих планах, я помчался через польдеры к ферме Вима. Он доил корову. 
«Привет, Вим!» 
«Привет, Андрей!» Вим сидел, склонив голову набок. «Слышал, ты много ездишь. Дела Божьи?» 
«Да, сэр». 
«Чем же могу служить?» 
«Я слышал, твой дом скоро освободится. Ты не собираешься продавать его?» 
У старого Вима буквально челюсть отвисла. «Откуда ты знаешь? — спросил он. — Я решил продать его только вчера вечером, но не говорил об этом ни одной живой душе!» 
Я сделал глубокий вдох и пошел напролом: «В таком случае, не хочешь ли продать его мне?» 
Вим долго смотрел на меня, не говоря ни слова. «Этот дом служил нам в течение многих лет, — сказал он наконец, — почему бы ему не послужить Божьему делу теперь, когда из нашей семьи почти никого не осталось». 
И только тогда с бьющимся сердцем я спросил Вима о цене. «Ну, — сказал он, — ты сможешь заплатить десять тысяч?» 
На этот раз удивился я. Он просил ровно половину той суммы, которую, по моим расчетам, должен был запросить. «Хорошо, Вим. Договорились. Я покупаю твой дом, — сказал я, хотя в кармане у меня не было ни пенни, — за десять тысяч гульденов». 
Прежде чем вернуться домой, я позвонил Филиппу Уэтстра. Никогда раньше я не брал денег взаймы, но теперь мне казалось, что я поступаю правильно. Мистер Уэтстра сказал, чтобы на следующий день я пришел к нему в офис, где сразу смогу получить деньги. 
Так, ко времени моего возвращения в маленькую комнатку над сараем мы с Корри уже были фактическими обладателями дома. Мы сразу же пошли посмотреть на него. До того момента я, наверное, не понимал, что значит для Корри жить не в своем доме. Она бегала из комнаты в комнату, планировала, представляла, как из полуразрушенного жилища сделает домашний очаг. «Анди, Йоппи будет жить вот здесь. Смотри, целая комната для одежды, а здесь мы поставим корыто для стирки! Ты видел комнату наверху, где как раз встанет твой письменный стол?» Она щебетала без умолку с горящим лицом, сияющими глазами, и я знал, что мы наконец обрели дом.  На следующий день я поехал в Амстердам и взял деньги. Мистер Уэтстра выдал мне эту сумму без всяких условий. Мы не подписывали никаких бумаг, не договаривались о сроках возврата. Я никому не говорил об этом займе. И в течение трех следующих лет ко мне приходило столько денег, превышающих наши нужды, что мы смогли за короткий срок погасить задолженность. Но как только мы расплатились за дом, поток избыточных денег прекратился и не возобновлялся до тех пор, пока опять не возникла потребность в дополнительных суммах. За эти годы я понял, что Божья забота никогда не подведет. 
В голландском языке есть хорошее выражение для характеристики полуразрушенного жилища, похожего на то, куда переехали мы с Корри. О таком доме говорят, что он «износился». Осевшие полы, обвалившаяся штукатурка, подгнившая крыша — все эти несчастья были нам хорошо знакомы. Но нам с Корри он очень нравился. Когда мы подремонтировали его, он стал для нас абсолютно родным. Единственной сухой комнатой, в которой можно было спать, была гостиная. Там мы и жили, потихоньку занимаясь ремонтом: штукатурили стены, красили и заменяли сгнившие доски — и конечно, разбили сад. Мы все делали сами, поэтому работа шла медленно. Только через пять лет этот дом полностью преобразился. 
Тем временем работа ширилась. В первый год после рождения Йоппи я еще раз посетил те страны, куда мне разрешили вернуться, — а некоторые и не один раз. По мере роста объема работы, умножались и проблемы. Первой из них стал разбор корреспонденции. Каждый раз, когда я возвращался домой, вместо того чтобы взяться за молоток и малярную кисть, я поднимался в свой кабинет — Корри была права, письменный стол прекрасно уместился там — и проводил целые дни, печатая двумя пальцами на старой портативной машинке ответы на письма, сложенные большой стопкой. Я так и не мог добраться до ее конца, так как приносили новые и приходилось начинать все сначала. Второй проблемой становилась необходимость анонимности. Когда я общался с людьми и называл им свое настоящее имя, не рисковал ли я свободой и возможностью приезжать в эту страну? Наконец, я нашел вариант, который до сих пор отчасти удовлетворяет всем требованиям. Я перестал называть свое полное имя, а вместо него стал представляться именем, которое известно христианам за Железным занавесом: «брат Андрей». Что касается адреса, я взял в аренду почтовый ящик в городе, где жил мой брат Бен. На этот адрес мне присылали письма с вопросами о работе (Brother Andrew, Box 47, Ermelo, Holland). 
Это был компромисс: я знал, что любой, кто захочет узнать мое имя, легко получит эту информацию. 
Но самой большой проблемой, с которой я столкнулся, были мои постоянные поездки. Путешествия для холостяка — совсем не то, что для семейного человека с ребенком. В первый год жизни Йоппи я провел вне дома восемь месяцев. Первый зуб, первое слово, первые шаги — я слышал о них, но не видел. Вскоре после рождения Йоппи мистер Рингерс вновь пригласил меня работать на фабрике с зарплатой, показавшейся нам царской. В том же году мне предложили должность пастора в церкви Гааги. И оба раза это были серьезные искушения.  Но я долго не колебался. Когда желание остаться дома было особенно сильным, приходило письмо. Иногда оно было без обратного адреса или шло многие недели, и часто было видно, что его вскрывали. Его присылали верующие из Болгарии, или Венгрии, или Польши, или другой страны, и в нем рассказывалось о новых бедах, с которыми они сталкиваются, о новых нуждах, возникших в их жизни. О чем бы ни писалось в этих письмах, они всегда приходили в то время, когда были особенно нужны мне, и тогда я снова упаковывал чемоданы и шел получать визу в страну, где правили коммунисты. 
В одной из таких поездок двигатель моего маленького автомобиля приказал долго жить. 
Это произошло в Западной Германии. Я возвращался домой из поездки по Восточной Германии и Польше. Со мной в машине ехали два голландских парня, которых я подобрал в Берлине, студенты, на пасхальных каникулах работавшие в лагерях для беженцев. Однажды днем, в пять часов, в машине вдруг раздался какой-то треск и двигатель заглох. 
Мы попытались снова завести мотор, но безуспешно. 
Затем я увидел на обочине дороги, как раз рядом с тем местом, где остановилась машина, специальный телефон-автомат для вызова ремонтной бригады. Я снял трубку и попросил буксировочную машину. Через двадцать минут мы стояли, склонившись над мотором, вместе с хозяином ремонтного гаража. 
Он молча обследовал все детали, затем прошел вперед и посмотрел на спидометр. 
«Девяносто семь тысяч километров, — громко произнес он. У него был озадаченный вид. — Это очень хороший пробег, но, может быть, вы ездили по очень плохим дорогам». 
Теперь я понял, что его беспокоило. Я признался, что спидометр уже давно просчитал максимальный пробег в 99,999 и опять начал отсчет с нуля: теперь он вторично показывал девяносто семь тысяч километров. 
«В таком случае, — сказал хозяин, вытирая замасленные руки, — машина отработала вложенные в нее деньги. Этот мотор нужно менять». 
«Сколько времени займет установка нового?» 
Он остановился, чтобы подсчитать. «Моя команда может начать через десять минут. Они поставят вам новый мотор через час, но вам придется оплатить сверхурочную работу». 
«Сколько мне придется заплатить всего?» 
«Пятьсот марок». 
Без колебаний я сказал: «Хорошо. Я пойду, поменяю на вокзале валюту». 
Я сел в автобус, ехавший на вокзал, подсчитал деньги и понял, что пятисот марок у меня не было. Два студента ничем не могли помочь мне, они и поехали-то со мной потому, что были без средств. 
Может быть, вернуться и отменить заказ? Нет. Я отчетливо видел во всем этом руку Божью. Я остановился точно у телефонной будки, мотор поломался именно в Германии, на родине автомобиля, а не в каком-нибудь отдаленном месте, где заменить двигатель было бы невозможно. Я хорошо знал, как внимательно Христос относится к практической стороне служения, и не мог ошибиться во всех этих знамениях. Все произошло в Его время, и вопрос с деньгами тоже был в Его руке. Я не беспокоился, а просто приготовился увидеть, как Он разрешит эту проблему. 
Когда я поменял свой последний гульден, у меня получилось — с немецкими деньгами в кармане — четыреста семьдесят марок. Из них пятьдесят мне нужно было оставить на бензин и дорогу домой. 
«Ну, что ж, — сказал я, — что-то произойдет в автобусе на обратном пути». 
Но в автобусе ничего не произошло. Я вернулся в гараж, когда двое рабочих как раз заканчивали установку двигателя, а двух моих пассажиров нигде не было видно. Они ушли прогуляться, сказал один из рабочих, складывая инструменты. Другие тоже стали собираться. Мне нужно было расплатиться с ними. 
И в этот момент вбежали двое молодых голландцев; один из них держал что-то в руке. «Анди! — кричал он. — С нами случилась
совершенно невероятная вещь! Мы просто шли по улице, когда к нам подошла женщина и спросила, не голландцы ли мы. Когда я ответил утвердительно, она дала мне эту банкноту! Она сказала, что Бог посылает это нам!» 
Банкнота была в пятьдесят марок. 
Но несмотря на этот опыт — и другие подобные случаи, происходившие почти ежедневно, — я все никак не мог привыкнуть к тому, что Бог дает мне больше, чем я прошу. Я все еще полагался на какое-то чудо, на вмешательство, которое избавит меня от какой-либо неприятности, вместо того чтобы просто довериться Отцу, Который всегда дает больше, чем достаточно. 
Когда я вернулся домой, у меня появились новые статьи расходов, и самая большая — с рождением второго ребенка. Через год после рождения Йоппи в нашем доме появился Марк Петер. Мы стали покупать меньше мяса, питаясь в основном овощами со своего огорода. Это было не трудно, мы любили овощи. Но мы не понимали, что проблема заключается в нашем отношении к этой ситуации, в том, что мы приняли свое положение и согласились с ним. 
Я осознал эту ошибку благодаря словам одной незнакомой женщины. 
Однажды в нашем почтовом ящике в Эрмело я нашел довольно большой подарок, эквивалентный примерно сорока долларам. К чеку была приложена записка от дарительницы со словами: «Дорогой брат Андрей, это на ваши личные нужды. Это не должно пойти на работу! Используйте их во имя Христовой любви!» 
Эти слова заставили меня задуматься. Время от времени мы получали личные подарки от друзей, но впервые совершенно незнакомый человек ставил такое условие. Вместо того чтобы положить ее письмо в стопку, — и тогда я ответил бы ей через три месяца, — я в тот же день написал ей благодарственное послание. Я сказал, что особенно благодарю за записку, потому что мы очень щепетильны в этом вопросе: все пожертвования идут на работу, если только на них нет особой пометки. Даже свою одежду, написал я, мы берем из мешков для беженцев, чтобы экономить деньги. 
Я сожалею, что не сохранил то письмо, которое прислала нам эта дама. Она начала с напоминания о том, что «трудящийся достоин награды за труды свои» (Лк. 10:7). Неужели Бог менее заботится о своих служителях? Может быть, мне нужно проверить себя? Я утверждаю, что уповаю на Бога, а живу так, словно мои потребности могут быть удовлетворены собственной экономией? Помню заключительную часть ее письма. «Бог пошлет то, в чем нуждается ваша семья, и то, в чем нуждается ваше служение. Вы зрелый христианин, брат Андрей. Живите сообразно этому». 
Я долго и молитвенно читал это письмо. Может быть, она права? Может быть, я действительно живу в атмосфере нужды, носящей нехристианский характер? 
Примерно в то же время нас с Корри пригласили на обед. Нужно было ехать, а Корри все не выходила. Я поднялся в нашу комнату и застал ее в халате. 
«Мне нечего надеть», — сказал она очень тихо. 
Я засмеялся — женщины всегда так говорят. 
Но потом я увидел в ее глазах слезы. Молча я стал перебирать в шкафу ее гардероб. Теплые платья. Еще приличные, по крайней мере, благодаря аккуратности Корри они выглядели прилично. Но почему-то среди одежды, которую она оставила себе из того, что присылали для беженцев, не было ни одной красивой вещи. Ничего женственного и радостного. 
И вдруг я понял, что это тоже относилось к нищенскому образу жизни, который мы приняли для себя. Наше отношение к финансовому обеспечению было мрачным, и мы мучительно урезывали себя во всем, а это никак не вязалось со щедрым сердцем Иисуса, о котором мы говорили другим. 
И мы решили изменить свое отношение. Мы и теперь продолжаем жить бережливо, и так будет всегда, потому что нас так воспитывали и иначе мы просто не можем. Но в то же время мы учимся радоваться тем вещам, которые Бог дарует нам. Корри купила себе несколько платьев. Мы разрушили часть стены, и теперь ей не нужно обходным путем ходить на кухню. 
Когда родился наш третий ребенок, Пауль Денис, ровно через год после второго, мы пошли в магазин и купили ему новую одежду. От того что наш сын провел свои первые дни на земле во всем новом, он ни капельки не стал хуже. 
Забавно, как много времени нам понадобилось для того, чтобы понять простой факт — Бог действительно наш Отец, Которому одинаково не нравится как скупость, так и стяжательство. 
Это был хороший урок. Я взглянул по-новому не только на личную жизнь, но и на свою работу. 
В течение нескольких лет я работал один. Это означало путешествия по восемьдесят тысяч километров в год и долгую разлуку с домом. Я делал это, пока считал, что на то есть Божья воля. Но постепенно от этого стала страдать сама работа, потому что я физически не мог находиться в двух местах одновременно. Мне никогда не забыть тех людей в Болгарии, что просили меня приехать к ним в город как раз в тот момент, когда я уезжал из страны. Когда я наконец добрался до них через год, многое изменилось. Собрание, которое, по их мнению, могло изменить жизни многих людей, было уже невозможным. 
Но предположим, только предположим, что у меня есть помощник, единомышленник, который путешествует вместе со мной!
Предположим, нас двое… трое… десять человек! Один отправится туда, куда другой не сможет, можно ездить по очереди, по очереди проповедовать и даже писать письма! 
Эти мысли стали преследовать меня днем и ночью. Это должна быть особая связь, особые отношения, и мы должны быть скорее организмом, а не организацией. Чем менее официально мы будем организованы, тем лучше, потому что в случае ареста не потянем за собой друг друга. Мы станем единой командой, состоящей из мужчин и женщин — почему бы и нет? — объединенных одной целью — нести надежду нуждающейся и гонимой Церкви. Каждый из нас будет первопроходцем и, может быть, будет держать в секрете свои методы работы, чтобы мы не стали повторять друг друга и не были легко узнаваемыми, а значит, и легко контролируемыми. 
Когда я поделился своей мечтой с Корри, она буквально закричала от радости. 
«Честно говоря, Андрей, я, конечно же, не бескорыстно отреагировала. Ты понимаешь, что мы вчетвером сможем видеть тебя почаще?» 
Она тут же пожалела о том, что сказала. Но я был рад услышать ее слова. Конечно, мои долгие командировки тяжело отражались на всей семье. Ведь я не видел, как росли Йоппи, Марк Петер и Пауль Денис, пока долгие месяцы меня не бывало дома. Конечно, если бы у меня были помощники, мне не приходилось бы отсутствовать так подолгу. 
Но как мне найти подходящих людей? Дело не в том, что никто не хотел работать вместе со мной. Время от времени, и даже довольно часто, по окончании разговора три или четыре пылких молодых человека подходили ко мне и говорили: «Брат Андрей, мы хотели бы работать вместе вами за Железным занавесом. Бог тоже призывает нас проповедовать Евангелие в этих странах». Другие были честнее. «Все это так здорово! — говорили они. — Мы готовы просто носить ваши чемоданы!» 
Но я никогда не чувствовал желания продолжать такие разговоры. У меня не было какой-то разработанной системы пересечения границ, и я не мог поделиться какими-то методами с другими, что обеспечило бы их безопасность. Избежать трагедии мне помогали не изобретательность и не опыт, а только то, что каждое утро в каждой поездке я совершенно осознанно вручал себя в Божьи руки и пытался, насколько это было возможно, не предпринимать никаких шагов, не соответствующих Его воле. Но я не мог делать этого за других. Поэтому я, как правило, отвечал таким добровольцам: «Ну, что ж, если мы встретимся за Железным занавесом, то непременно поговорим на эту тему подробнее». 
Больше я этих молодых людей не видел. 
«Ты знаешь, — сказал я Корри однажды вечером, — если Бог хочет, чтобы мы расширили свою деятельность, Он уже подготовил людей. Но как мне их найти?» 
«Попробуй помолиться». 
Я засмеялся. В этом была вся Корри. И действительно, я сделал все, кроме одного — я не попросил Божьего водительства, чтобы найти нужного человека. И я помолился прямо на месте. И тут же мне в голову пришло имя. 
Ханс Грубер. 
Я встретил Ханса в Австрии, где он работал в лагере для беженцев. Он был голландцем, великаном в шесть футов и семь дюймов, массивным даже при таком росте и невероятно неуклюжим. Казалось, у него шесть локтей, десять больших пальцев и с дюжину коленок. Кроме того, он говорил на самом жутком немецком, который мне только приходилось слышать. 
Все в Хансе, взятое отдельно, было нелепым. Однако в целом он представлял собой весьма гармоничную личность, обладающую удивительным внутренним единством. Он мог стоять где-нибудь на территории лагеря и час за часом держать пятьсот человек в напряжении только при помощи слов. Однажды я видел, как во время выступления Ханса, когда он говорил на своем несуразном немецком, начался дождь. Но никто из слушателей даже не взглянул на небо. Он умел найти общий язык даже с сорванцами в сиротском приюте. Двести сорок беспокойных детей наводили ужас на любого выступающего, приезжавшего в лагерь. А с Хансом они сидели как завороженные и после ходили за ним по всему лагерю, как ручные овечки. 
В тот же вечер я написал Хансу письмо, в котором спрашивал, не чувствует ли он стремления нести проповедническое служение за Железным занавесом. Я сказал, что знаю, куда теперь лежит мой путь. Все газеты в течение многих недель постоянно писали о смягчении условий въезда в Россию для иностранных туристов. Теперь иностранцы могли путешествовать по стране Советов без гидов Интуриста. Я ждал этих новостей так долго! Наступила пора проникнуть в сердцевину коммунизма. 
Скоро пришел ответ от Ханса. Он был в восторге. Мое предложение прозвучало для него как исполнение давнишнего пророчества. Когда он учился в шестом классе — дальше он учиться не стал, — он часто смотрел на карту России и испытывал странное ощущение. Словно слышал голос, который повторял: «Наступит день, когда ты будешь работать для Меня в этой стране». 
«С тех пор, — писал Ханс, — я учил русский язык, чтобы быть готовым, когда наступит этот час. Теперь я хорошо знаю русский, почти так же, как немецкий. Когда поедем?» 
После ответа Ханса наступил очень важный этап в моем служении. Теперь у меня был партнер, и через этот канал Христос удвоил объем работы. 
Но до отъезда надо было сделать кое-какие вещи. В первую очередь нам была нужна другая машина. Даже поменяв мотор, мы не были уверены, что «Фольксваген» не сломается в пути. Что касается громоздкого Ханса, я не мог представить, как он поместится в мой маленький автомобиль. Поэтому мы купили новый фургон «Опель». Мы могли в нем спать, и, кроме того, в нем помещалось намного больше Библий. 
Но самой сложной проблемой оказалось научить Ханса водить машину. 
«Я никогда не смогу», — стонал он, когда в тысячный раз я показывал ему, как выжимать сцепление и переключать скорости. Я считал, что одним из преимуществ совместной работы будет вождение автомобиля по очереди. Я знал, что Ханс не умеет водить машину, но полагал, что научить его будет очень легко. Через шесть часов после начала обучения я понял, что на это уйдет слишком много времени. 
Наступил день отъезда, а у него не было водительских прав. Однако в большей части Западной Европы можно было ездить и без них, если рядом с новичком сидел опытный водитель. Мы решили отправиться. 
Итак, мы загрузили наш багаж, я обнял одного за другим моих мальчиков, поцеловал Корри, и мы тронулись. Несмотря на большой груз, «Опель» ехал легко. Кроме большего количества Библий, в машине находилось все походное спальное и кухонное снаряжение для двух человек. Из-за большого груза машину чуть покачивало, но я подумал, что нужно дать Хансу возможность попрактиковаться, пока мы не пересекли границу. Поэтому в Германии я передал руль ему. 
Но скоро я поспешил обратно на водительское место. За нами на несколько миль выстроился целый хвост машин. 
«Ну, что ж, прекрасно, Ханс. Ты немного медленно ведешь машину, но ничего. Опыт со временем придет». 
«Я никогда не научусь. Я знаю». 
«Чепуха. Ты бы видел меня, когда я впервые сел за руль». Чтобы развеселить его, я рассказал, как в армии взялся поставить на место тяжелый Брен. И мы прохохотали всю дорогу до Берлина. 
Если Ханс плохо разбирался в технике, то в чем-то другом он намного превосходил меня. Например, в смелости. Друзья, с которыми мы встретились в Берлине, были в восторге от перспективы ввоза Библий в Советский Союз. 
«В нашей церкви есть русские Библии, Андрей! Хочешь взять и их тоже?» 
Я сомневался. Машина была до того перегружена, что это могло вызвать подозрения. 
«Конечно, возьмем, — сказал Ханс. Затем он повернулся ко мне. — Если нас могут арестовать за ввоз Библий, то их количество уже не столь существенно». 
Так мы втиснули еще больше книг. Когда мы выезжали, приехали еще одни друзья и привезли целую коробку украинских Библий. Я посмотрел на Ханса умоляюще, но понял, что и эта коробка отправится с нами. Однако места действительно не было. 
«Хорошо, — сказал Ханс, — ты мне рассказывал, что всегда оставляешь несколько Библий на виду, чтобы полностью положиться на Бога. Я повезу эту коробку у себя на коленях». 
Наша транзитная виза позволяла нам провести в Польше семьдесят два часа. Со времени моего первого посещения Варшавы шесть лет назад здесь произошло много изменений. Мы проехали мимо школы, в которой я жил, и бараков, где я разговаривал с солдатами. Но развалины, где я видел маленькую девочку, были расчищены, и на их месте возник парк. 
Я познакомил Ханса с друзьями как в Варшаве, так и в других городах по всей стране, и все три дня мы встречались с ними. Затем, в тридцати милях от границы Польши с Россией я вдруг понял, что допустил серьезную ошибку, поменяв в Варшаве слишком много денег. 
«Ты знаешь, что я сделал! — сказал я Хансу. — Я поменял слишком много гульденов на злоты!» 
«Разве нельзя на границе поменять их обратно?» 
«Нет, Варшава — единственное место, где можно получить иностранную валюту. Но если мы вернемся, наша виза будет просрочена». 
Мы ехали по сельской местности, и Ханс был за рулем. Он соглашался вести машину только в том случае, если навстречу не шли другие. Тогда, в 1961 г., в Польше это было возможно. Я сидел рядом с ним, пытаясь сообразить, сколько денег у нас осталось и почему я так сглупил, когда вдруг увидел, что мы приближаемся к опасной зоне. Мост был разведен, и объездная дорога круто спускалась с шоссе вниз, пересекая реку по непрочному временному мостику, и потом резко поднималась вверх на противоположном берегу. Впереди нас медленно ползла польская «Варшава». 
Я посмотрел на Ханса, чтобы увидеть, как он реагирует на эту ситуацию. На лбу у него выступил пот, он судорожно держался за руль, но в глазах его я прочел решимость. Хорошо! Я подумал: несколько таких суровых испытаний — и он обретет уверенность. 
Ханс свернул с шоссе и поехал вниз по склону. К моей радости, он прекрасно контролировал машину. Он вел ее не быстрее и не тише. На своей обычной скорости в пятнадцать миль в час он спустился вниз и въехал на мост. Но прямо перед нами двигалась еще одна машина. 
Я понял слишком поздно, что Ханс не собирается тормозить. Как в замедленном кино, он безжалостно врезался в зад «Варшавы». 
Водитель выскочил из машины и стал что-то быстро говорить. Его широкое славянское лицо покраснело, кулаки были сжаты. 
«Молись, пока я буду разговаривать с ним», — сказал я Хансу. 
«Доброе утро, друг. Прекрасный день», — сказал я по-немецки. Мы вместе подошли к автомобилю, чтобы посмотреть, что было разбито. Благодаря черепашьей скорости Ханса, урон был нанесен небольшой: разбиты задние фонари и помято крыло. На нашем бампере и переднем крыле была вмятина. 
«Полиция, — говорил человек. — Полиция. Полиция». Это немецкое слово он знал хорошо. 
Этого допустить было нельзя! Мы находились в коммунистической стране с огромным количеством Библий, и Ханс ехал без водительского удостоверения. 
И тогда я вспомнил про свой бумажник, набитый польскими злотыми. Может быть, поэтому Бог допустил этот глупый обмен? «Ну, что ж, — сказал я, — во сколько обойдется ремонт, как вы думаете?» 
Лицо поляка не изменилось. «Полиция, полиция», — повторял он. Я приложил кусок стекла к разбитым фарам, показывая, что машина повреждена не так сильно. 
«Шесть тысяч злотых?» 
Человек все прекрасно понял. Его кулаки разжались, но он продолжал повторять одно единственное слово: «Полиция». 
«Восемь тысяч злотых? Девять тысяч? Конечно же, ремонт не будет стоить больше девяти тысяч». Драматическим жестом я открыл бумажник и достал еще одну тысячную банкноту. «Десять тысяч злотых, это большая сумма», — сказал я, протягивая ему деньги. 
Он взял их, побежал к своей машине и затем крикнул через плечо: «Нет полиции». Он завел свою «Варшаву» и уехал, оставив нас в облаке пыли. 
«Дышать можно?» — спросил Ханс. 
«Можно». 
И там, в пыли на объездной дороге, мы возблагодарили Господа за то, что он позволил нам совершить одну ошибку, чтобы вытащить из другой. 
Мы пересекали границу в Бресте. Когда ворота распахнулись, Ханс едва мог сдержать свои эмоции. Он настоял на том, чтобы говорить по-русски с таможенными чиновниками. Сомневаюсь, чтобы они поняли хотя бы слово, но им было очень приятно, что он старался говорить на их родном языке. 
Должно быть, мы были одними из первых, кто въезжал без интуристовского гида. Инспекторам самим было интересно проверять наши документы и багаж, и им нравилось, что мы привезли с собой американские доллары. 
«Россия и США обижают друг друга, — сказал один из таможенников по-английски, подмигивая нам, — но мы прощаем их за это». Он взял доллары. «Один рубль за один доллар. Это хорошо». 
Наконец пришла пора проверять саму машину. Мы с Хансом заранее договорились о том, как будем действовать, и этим методом мы пользовались и позже, когда вместе пересекали границу. Пока один из нас общался с проверяющими, другой постоянно молился, чтобы во время проверки Божья воля исполнилась во всех мелочах. Он также молился за страну, в которую мы въезжали, начиная с чиновников на границе. 
В тот раз таможенник попросил нас открыть пару чемоданов, но даже не заглянул внутрь. Зато ему очень интересно было увидеть мотор «Опеля». Он задал мне несколько технических вопросов и, почувствовав себя смущенным оттого, что проявил неподобающее любопытство, захлопнул капот. Он прошел с нами через маленький садик в здание таможни, поставил в паспорта печать и пожелал нам доброго пути. 
Мы пересекли границу с Россией.
 

Все книги

Дальше Содержание Назад