Брат Андрей. "Божий контрабандист" 

Джон и Элизабет Шерилл 

 

 

 

 

 

Дальше Содержание Назад

 Глава 15

Теплица в саду 

Мне понадобилось четыре часа, чтобы пересечь румынскую границу. Когда я подъехал к контрольному пункту на другой стороне Дуная, я сказал себе: «Ну, мне повезло. Всего полдесятка машин. Это быстро». 
Когда прошло сорок минут, а первую машину все еще проверяли, я подумал: «Бедный парень, видимо, что-то не так, раз его так долго держат». Но когда наконец эта машина уехала, а проверка следующей опять растянулась на полчаса, я начал беспокоиться. Буквально все, что везла эта семья, было разложено на земле. И все автомобили в ряду досматривались таким образом. Четвертая проверка затянулась на час. Таможенники увели водителя в здание и, пока он был там, сняли покрышки с колес, разобрали мотор и отодвинули сиденья. 
«Дорогой Господь, — взмолился я, когда передо мной осталась всего лишь одна машина, — что мне делать? Любая серьезная проверка сразу выявит румынские Библии». 
«Господь, — сказал я, — я знаю, что никакие мои уловки не помогут мне перейти границу. Я осмеливаюсь просить у Тебя чуда. Позволь мне вытащить несколько Библий и оставить их на видном месте. Тогда, Господь, я не смогу полагаться на свою изобретательность и полностью доверюсь Тебе». 
Пока последняя машина проходила тщательную проверку, я достал несколько Библий из укромных мест и положил их на сиденье рядом с собой. 
Наступила моя очередь. Я подъехал к офицеру, стоявшему слева у дороги, вручил ему свои документы и собрался выйти. Но он уперся в дверь моей машины коленом, так что я вынужден был остаться внутри. Он посмотрел на мою фотографию в паспорте, написал что-то, сунул мне документы под нос и резко махнул рукой, разрешая ехать. 
Все это длилось меньше тридцати секунд. Я завел мотор и двинул машину. Может быть, мне нужно отъехать в сторону, где они будут разбирать мой автомобиль на части? Или жеѕ конечно, нетѕ я проехал вперед, готовый затормозить в любой момент. Но ничего не произошло. Я посмотрел в зеркало заднего обзора. Таможенник подзывал следующую машину для проверки, жестом приказывая водителю выйти. Я проехал еще несколько ярдов. Таможенник открывал капот машины. Но тогда я был уже достаточно далеко, чтобы сомневаться в том, что все позади. Мое сердце бешено колотилось. Не от волнений, связанных с пересечением границы, но от того, что мельком увидел Бога за работой. 

Когда я собирался в эту поездку, Болгария и Румыния в моем представлении мало чем отличались друг от друга. Но теперь, конечно, я знаю, что это совершенно разные страны. Румыния среди государств, находящихся за Железным занавесом, была известна как «теплица атеизма». Она служила для России своего рода лабораторией, где ставились антирелигиозные эксперименты. Жесткий контроль государства над церковью, экономическое давление на верующих, стремление посеять недоверие среди религиозных лидеров, конфискация имущества, ограничение числа богослужений, запрет на евангелизацию. Меня предупредили о том, с чем я могу столкнуться в Румынии. Едва переехав границу, я почувствовал ужесточение полицейского контроля. Казалось, в каждой деревне находится отделение полиции. Люди в форме останавливали каждого крестьянина, который въезжал в деревушку на велосипеде. Куда едет? С какой целью? Даже мне, туристу, путешествующему с «твердой валютой», приходилось отмечаться во всех городах, где я бывал, и ставить дату, когда я должен появиться на следующем контрольном пункте. Я убедился, насколько реальным был этот контроль, когда прибыл в очаровательный маленький городок в пятидесяти милях от Клужа и решил, поскольку было уже поздно, провести ночь там. Местные власти удивились моему намерению. 
«Но, сэр, — сказали мне, посмотрев на мою карту туриста, — вам нужно к вечеру быть в Клуже. Вы еще успеете, если поторопитесь». Не желая иметь неприятностей из-за такой мелочи, я сделал, как мне было велено. Я поторопился и приехал Клуж как раз в тот момент, когда ресторан при гостинице закрывался. Мой стол был накрыт, на нем стояло дежурное блюдо, и из стакана в центре торчал маленький голландский флаг. 
Однако внутри города я мог ездить свободно. Был воскресный день. В это яркое солнечное утро я проснулся рано, желая встретиться с христианами этой земли, подобной прекрасному саду. Администратор гостиницы посмотрел на меня с сомнением, когда я спросил о церкви. «Видите ли, у нас их немного, — сказал он, — кроме того, вы не говорите на нашем языке». 
«Но разве вы не знаете? — ответил я. — Все христиане общаются на одном языке». 
«Да? Что это за язык?» 
«Он называется „агапе“». 
«Агапе? Никогда не слышал о таком». 
«Жаль, это самый прекрасный язык в мире. И все же, как мне пройти в церковь?» 
Если главным оружием против церкви в Болгарии было требование обязательной регистрации, то в Румынии это была так называемая Консолидация. Объединение деноминаций, объединение церковного имущества, объединение времени богослужений. Если в церкви во время службы скамейки были пустыми, тогда этот приход объединяли с другим по соседству, а оставшуюся собственность государство забирало себе. В теории это выглядело разумно и даже казалось выгодным для Церкви: один большой, объединенный приход вместо нескольких маленьких, самостоятельно борющихся за выживание. Но на практике многие прихожане закрытых таким образом церквей вообще прекращали посещать собрания. Большая часть из них была крестьянами, привязанными к своему прежнему храму, и походы в другую деревню были для них крайне затруднительны. 
Каждую неделю разрешалось проводить по два собрания, одно в субботу, а другое в воскресенье. Но суббота была полным рабочим днем в Румынии, и по вечерам в субботу на собрания приходило мало народу, так что люди в основном собирались на единственное богослужение в воскресенье. 
Но зато какое богослужение! 
Я приехал в десять часов утра и обнаружил, что служба идет уже целый час. Мест не было, но люди увидели, что я иностранец, и
пригласили сесть на возвышении. Мои колени были плотно прижаты к органу, и следующие три часа я просидел с группой христиан в самом центре внутреннего круга. 
Когда пришла пора собирать пожертвования, я положил на тарелку примерно такую же сумму — в румынской валюте, — какую обычно клал дома. Тарелку поднесли ко мне первому, и на дне ее все увидели мои деньги. 
Пожертвования продолжали собирать, и я с растущим смущением понял, что положил в двадцать или тридцать раз больше любого человека в собрании. И я заметил еще кое-что. Часто верующий клал монетку на тарелку, а оттуда брал сдачу. Я видел такое только в католических и православных церквях, где брали плату за место на скамье. Очевидно, мое пожертвование было больше, чем та сумма, которую могло отдать подавляющее большинство этих людей. Может быть, деньги, оставленные мной на тарелке, представляли собой средний месячный заработок. Я почувствовал себя неловко, понимая, что выгляжу как богатый иностранец, но тут же улыбнулся, вспомнив, что мы всегда были самой бедной семьей в Витте. Но что было хуже всего, в конце гимна дежурный по залу, вместо того чтобы нести тарелку к алтарю, принес ее мне! 
Он отдал тарелку мне в руки, сказав несколько слов по-румынски. Наконец я понял. Он предлагал мне взять сдачу. Так было принято. Что мне было делать? Взять сдачу, уступив обычаю, или все-таки дать церкви деньги? 
Все глаза в собрании были обращены на меня, и вдруг я с великой радостью понял, что эти деньги вовсе не мои. «Это не мой дар», — начал я по-немецки, и, к счастью, среди прихожан объявился человек, который стал переводить. «Этот дар не от меня, — повторил я, вспоминая анонимные пожертвования читателей «Kracht van Omhoog». — Это от верующих Голландии для верующих Румынии. Это символ единства в Теле Христовом». 
Я смотрел на лица людей и снова видел тот же недоверчивый вопрос, ту же пробуждающуюся надежду: значит, мы не одиноки? У нас есть братья в других странах? У нас есть друзья, которых мы раньше не знали? 
Когда наконец это длинное собрание закончилось, я подошел к человеку, который знал немецкий, и сказал, что хочу поговорить с ним. Оказалось, что он служит секретарем одной румынской деноминации. Но было ясно, что он не горит желанием беседовать со мной наедине. Он давал уклончивые ответы и, как только представилась возможность, извинился и ушел. 
Озадаченный, я вышел из церкви вслед за ним. Несмотря на свою тучность, он удалялся очень быстро. Может быть, он боится говорить со мной на публике, подумал я. Я шел за ним на некотором расстоянии, пока, к моей радости, он не повернул к частному дому. Как мне повезло, подумал я. Теперь у меня будет возможность переговорить с ним с глазу на глаз.  Я поболтался на улице минут пятнадцать, пока не убедился, что вокруг никого нет, затем подошел и постучался. Какое-то время меня изучали в глазок, потом дверь быстро распахнулась и меня втащили в дом. 
«Что вы хотите?» — спросил секретарь. 
Я попытался дружелюбной улыбкой скрыть удивление, вызванное его резкостью. Я просто хотел с ним поговорить, сказал я. Спросить, могу ли я чем-нибудь помочь. 
«Помочь?» 
«Ну, Библии, например. У вас достаточно румынских Библий?» 
Секретарь пристально посмотрел на меня. «У вас есть румынские Библии? Вы перевезли их через границу?» 
«Да, у меня есть Библии». 
Он помолчал. Затем решительно произнес: «Нам не нужны Библии! И больше никогда, ни при каких обстоятельствах не приходите ко мне или к другим верующим таким образом. Надеюсь, вы меня поняли». 
Мне показалось, что я слышу крик о помощи сквозь всю эту подозрительность и резкость. «А можно повидаться с вами в вашем офисе? Это будет безопасно?» 
«Дело не в безопасности, я этого не говорил». Затем он прибавил: «Но если вы завтра придете к нам в офис, я постараюсь, чтобы вы смогли поговорить с нашим руководителем». 
На следующий день я пришел в штаб-квартиру этой деноминации, взяв с собой шесть Библий. Секретарь был там и выглядел смущенно. На лбу у него выступили капельки пота. Я не мог освободиться от ощущения, что он находится в ожидании чего-то ужасного. 
Меня провели в кабинет руководителя. «Чем могу быть полезен?» — спросил он по-немецки. 
Я пожал ему руку и сказал, что, может быть, могу чем-нибудь помочь. Но затем вспомнил предыдущий разговор с секретарем; я понял, что открытое признание своих нужд граничило для них с политическим заявлением. Поэтому я просто сказал, что приехал в страну как христианин и хотел бы передать своим соотечественникам какие-нибудь приветствия от верующих Румынии. 
Лицо руководителя смягчилось. Это было безопасно. Слово приветствия эксплуатируемому народу Голландии от народа великой республики Румынии! Секретарь улыбнулся и перестал тереть лоб. 
«Не хотите ли сесть?» — спросил он, подвигая мне стул. Мы разговаривали четверть часа, старательно обходя те вопросы, ради которых я пришел. Мы говорили о румынских помидорах, самых больших из всех, какие я видел, об арбузах, которые я попробовал впервые в этой стране. Мы говорили о благоприятном и мягком здешнем климате, объясняющемся близостью Черного моря. Пока мы беседовали, я смог осмотреть комнату. Меня поразило одно наблюдение. На всех стульях, столах и картинах на стенах были номера. Я подумал, что эта инвентаризация, наверное, нужна для того, чтобы имуществом не пользовались в личных целях.  После того как мы исчерпали тему погоды и местных помидоров, разговор прекратился. Глубоко вздохнув, я решил, что наступило время либо получить повторный отказ, либо наладить настоящий контакт с этими двумя перепуганными людьми.  Я открыл портфель и вытащил Библии. «Позволь-те мне, нет, я не то хотел сказать. Позвольте голландскому народу подарить румынскому народу эти Библии». 
И сразу же оба моих собеседника напряглись. Удивительно, как быстро секретарь опять начал потеть. Руководитель взял одну Библию в руки, и на какую-то долю секунды мне показалось, что он тронут и обрадован. 
Но нет, он не собирался сдаваться. Он быстро отдал Библию обратно. 
«Нам это не нужно, — сказал он. — Мы вообще слишком задержались. У меня очень много дел.» 
Итак, я ушел ни с чем. Администратор в приемной, как я заметил, вычеркнула мое имя в списке посетителей сразу же, как только я вышел из кабинета, словно она работала в военном учреждении. Кто знает, может быть, она сотрудничала с тайной полицией. Как я мог осуждать директора и секретаря за подозрительность и страх, когда сам никогда не бывал в подобных обстоятельствах? 
И все же это не вся правда о Румынии. На следующей неделе я встретился с христианами, жившими в условиях тех же преследований, но сохранившими Божественную надежду и доверие. 
Обстоятельства были очень похожими, и я мог сравнивать. В обоих случаях это была встреча с признанным лидером протестантской деноминации в его кабинете. В обоих случаях в разговоре участвовало два человека, кроме меня, и это важный элемент сравнения, потому что подозрительность среди христиан способствовала медленному изнурению Церкви. И на этот раз я опять заметил инвентарные номера. На стенах кабинета висело три картины. На них были запечатлены президент страны, секретарь коммунистической партии и аллегорическое изображение узкого и широкого пути кисти знаменитого художника. Интересно, подумал я, как в описи имущества названа эта картина? Руководитель этой деноминации, Георге, несколько встревожил меня — как только вошел в комнату. Этот тщедушный маленький человек так запыхался от ходьбы, что несколько минут не мог отдышаться. Когда же он пришел в себя, мы столкнулись с проблемой: ни он, ни секретарь не говорили на языках, которые знал я. Я же не говорил по-румынски. Мы сидели, глядя друг на друга, в этой убогой, завешенной пронумерованными картинами комнате и были совершенно не в состоянии общаться. 
И тогда я увидел кое-что. На столе у Георге лежала сильно потрепанная Библия. От постоянного употребления углы страниц были стерты на восемь дюймов. А что, подумал я, если мы попытаемся поговорить, используя библейский текст? Я достал из кармана пиджака свою голландскую Библию и открыл ее на Первом послании к Коринфянам (16:20): 
«Приветствуют вас все братия. Приветствуйте друг друга святым целованием». 
Я показал им название книги, узнаваемое на любом языке, главу и номер стиха. 
Их лица тут же посветлели. 
Они быстро нашли нужную страницу в своей Библии, прочитали и засияли улыбками. Затем Георге полистал страницы и показал мне выбранный им ответ. 
Притчи (25:25): «Что холодная вода для истомленной жаждою души, то добрая весть из дальней страны». 
Теперь мы уже смеялись втроем. Я открыл Послание Павла к Филимону. 
«Благодарю Бога моего, всегда вспоминая о тебе в молитвах моих, слыша о твоей любви и вере, которую имеешь к Господу Иисусу…» 
Потом наступила очередь Йона, но он не стал искать далеко. Его глаза пробежали по строчкам ниже, и он подтолкнул ко мне Библию, указав пальцем: 
«Ибо мы имеем великую радость и утешение в любви твоей, потому что тобою, брат, успокоены сердца святых». 
О, какие чудесные полчаса мы провели, разговаривая друг с другом с помощью Библии. Мы смеялись до тех пор, пока на глазах не выступили слезы. И когда в конце нашей беседы я вытащил румынские Библии, положил их на стол и показал жестами и мимикой, что, да, эти Библии я отдаю им, нет, (в ответ на руку в кармане и поднятые брови), это бесплатный подарок, они оба обнимали меня снова и снова. 
В тот же день, когда наконец нашелся переводчик и наш разговор стал более приземленным, мы договорились с Йоном, что все Библии я отдам ему. Он лучше знает, как распределить их в этой стране. 
Вечером, когда я вернулся в гостиницу, ко мне подошел администратор. 
«Послушайте, — сказал он, — я посмотрел слово „агапе“ в словаре. Такого языка нет. Это просто греческое слово, которое означает „любовь“». 
«Вот именно, — сказал я, — и на этом языке я разговаривал сегодня весь день». 
Языковый барьер был наконец преодолен. Следующие полторы недели я ездил по Румынии с отличным переводчиком, следуя указаниям, данным Георге и Йоном. 
Я встречался с самыми разными настроениями — от крайнего уныния до крайнего воодушевления. Легко было сострадать тем, кто сдался. «Что мы можем сделать?» — это была такая естественная реакция. Многие хотели только одного — покинуть Румынию навсегда. 
Но, как ни странно, чем более преданным был христианин, тем с большей готовностью он оставался на родине. В Трансильвании мы встретились с такой семьей. У этих христиан была птицеводческая ферма, которой они владели отчасти. Но государство обязывало их сдавать такое количество продукции, которое они не в состоянии были произвести. Им приходилось на рынке докупать яйца, чтобы дотянуть до нормы. Это происходило из года в год, и их экономическое положение было тяжелым. 
«Почему же вы тогда остаетесь? Из-за своей фермы?» — спросил я у них. Фермер с женой поразились. «Конечно, нет, на самом деле мы не владеем фермой. Мы остаемся, потому что — он огляделся вокруг, — потому что, если мы уедем, кто будет молиться за все это?» 
Но я также встречал христиан, у которых не было такой уверенности. Я узнал об одной небольшой церкви вдалеке от проезжих дорог, среди прихожан которой были цыгане. Уже когда мы подъезжали к ней, я увидел, что она в беде. Во дворе росла высокая трава, несколько окон были разбиты, улья позади церкви опрокинуты. Мы с переводчиком зашли в здание за храмом, где жил пастор. Хозяина дома не было, но нас встретила его жена, и скоро мы ели мед настолько сладкий, что у меня заболели зубы. 
Жена пастора рассказала, что ее муж уехал в Бухарест, чтобы представить свое дело центральному правительству. Местный партийный лидер потребовал конфискации церковного здания, заявив, что оно необходимо им под клуб. 
Она вместе с мужем работала среди цыган почти тридцать лет. Я видел, как многие из них приходили маленькими группками, садились у своих фургонов всегда в сопровождении тощей лошади и пронзительно кричащих гусей. Недавно, сказала она, правительство наконец решило что-нибудь сделать для них и предложило им более высокооплачиваемую работу. Конечно, они с мужем обрадовались, они ждали этого много лет. Но им было поставлено условие: не брать на эту работу цыган, которые ходили в церковь. 
«Поэтому, — сказала жена пастора, — мы попали под перекрестный огонь. Люди уходят из церкви, и поскольку наш приход сокращается, у партии все больше доводов, чтобы забрать здание. Думаю, на следующий год нас здесь уже не будет». 
И вдруг она заплакала беззвучно и тихо, только плечи вздрагивали. Я предложил втроем помолиться за ситуацию, о которой она рассказала нам. Мы склонили головы, и я помолился за нее и ее мужа, за цыган, за все отчаянное положение в этой маленькой деревне. Когда мы наконец подняли головы, ее глаза были мокрыми от слез, и она сказала: «Понимаете, раньше я знала, что люди на Западе молятся за нас, но в течение многих лет мы ничего не слышали о них. Мы не могли писать им письма, за тринадцать лет мы получили всего одно письмо. Мы решили, что нас забыли, что никто не вспоминает о нас, никто не знает о наших нуждах, никто не молится». Я уверил ее от всего сердца, что, как только вернусь домой, о них узнает множество людей и что им больше не нужно думать, будто они несут свою тяжелую ношу в одиночестве.  Пришло время прощаться. Моя виза заканчивалась. Но что важнее всего, я знал, что Корри должна была вот-вот родить. Последние часы в Румынии я провел с Георге и Йоном. Я собирался уехать в понедельник, а в воскресенье пошел к ним на богослужение. Эту службу я запомнил надолго. Я привык к собраниям с девяти до часу, но это продлилось с девяти утра до пяти вечера, после чего была организована общая трапеза. 
Последнюю проповедь в тот день прочитал Георге. Она была очень личной: он говорил об одышке, которая мучила его в течение многих лет. «Но знаете ли, — сказал он, — после того как мы поговорили с братом Андреем с помощью Библии, что-то произошло не только с моим духом, но и с телом. С тех пор мне намного легче дышится». 
Затем Георге открыл свою Библию. «Есть еще один стих, которым я хотел бы поделиться с братом Андреем, — сказал он мне через переводчика. — Открой, пожалуйста, Библию на Книге Деяний (20:36–38)». 
Я нашел это место. 
«Это, — сказал Георге, — отрывок, показывающий, каким образом я бы хотел с тобой попрощаться. „Сказав это, он преклонил колена свои и со всеми ими помолился. Тогда немалый плач был у всех, и, падая на выю Павла, целовали его, скорбя особенно от сказанного им слова, что они уже не увидят лица его. И провожали его до корабля“». 
Я засмеялся, услышав, что он сравнивает меня с Павлом. «Слишком большая разница», — сказал я. 
Но даже если мы, возможно, не так сильны верой, как первые христиане, мы все же можем последовать их примеру. После трапезы я преклонил колена и еще раз помолился вместе со всеми. И тогда эти христиане в центре коммунистического мира заплакали, и обнимали меня, и проводили до моего маленького голубого «корабля».
 

Все книги

Дальше Содержание Назад