Впервые я услышал о Харальде Бридезене от м-с Норман Винсент Пил - она вместе со своим мужем была редактором газеты "Гайдпост". Мы собрались в понедельник вечером на очередное издательское совещание, когда, слегка запыхавшись, вошла она.
"Простите, что опоздала"... - сказала она, и, даже не успев снять пальто, продолжала: "Я только что обедала с молодым человеком, который дал моему уму настоящую встряску - и богатый материал для размышлений!"
Я проработал с Рут Рил десять лет. Все сотрудники ценили ее за уравновешенный и трезвый ум. Всегда можно было рассчитывать на нее в том плане, что если только наш образ мыслей примет слишком абстрактное или мечтательное направление, она непременно "вернет нас на землю". Я подчеркиваю, это обстоятельство потому, что история, рассказанная Рут в тот вечер, была весьма необычайной. История эта выглядела настолько фантастической, что если бы она исходила от кого-то другого, я, наверное, сразу же отмахнулся бы от нее как от выдумки.
"Слышали ли вы когда-нибудь выражение "говорить языками"? - спросила Рут. Большинство из нас стали смутно припоминать эту фразу. Я подумал, что она взята из Библии. "Хотя я говорю языками ангельскими и человеческими" - это?" - спросил я.
"Это лишь одна из ссылок", - сказала Рут. - "Об этом есть в Евангелии, и Павел несколько раз говорит об этом, но большинство ссылок на это явление - в книге Деяний. Очевидно, говорение языками представляло собой существенную часть жизни первохристианской Церкви. Значительно большую, чем я представляла себе.
Так вот, мой гость за обедом сказал, что он испытал это лично. И не только он сам, но и некоторые из его друзей. Мы с Норманом сидели как зачарованные на протяжении двух часов, пока он рассказывал нам о людях, с которыми это случилось - и это по всей стране! Очевидно, "язык" иногда оказывается действительно настоящим языком, который кто-то из слушающих может понять, хотя говорящий никогда не учил этого языка и не имеет представления о том, что он говорит. Это звучит как безумие, не правда ли? Но что-то есть в этом человеке такое..". - она остановилась. - "Что касается меня, то я хочу больше узнать об этом".
После собрания я сказал Рут, что мне хотелось бы встретить ее знакомого, говорящего языками, что из этого, я думал, мог бы получиться хороший очерк для журнала.
И я действительно встретился с ним. Но чем глубже я вникал в вопрос, тем больше я понимал, что я столкнулся с чем-то большим, чем просто материал для журнальной статьи.
Харальд Бридезен - рукоположенный служитель, пастор Первой Возрожденной церкви на Маунт-Вернон, Нью-Йорк. Он примерно моего возраста - тогда ему было под сорок. Он носит пасторский воротничок, лысоват и обладает способностью заражать окружающих своим внутренним подъемом. Мы с Бридезеном завтракали в ресторане неподалеку от моей редакции, и здесь, за чашкой кофе, он рассказал мне историю, которая казалась слишком фантастичной для нашего мира.
За несколько лет до нашей встречи Харальд Бридезен, несмотря на то, что он был очень занят, посвящая себя делам своей церкви, был все же неудовлетворенным молодым человеком. Ему казалось, что его религиозная жизнь не имеет в себе надлежащей силы, особенно когда он сравнивал ее с жизнью первых христиан. "В раннехристианской церкви был подъем, была бурная, активная жизнь", - говорил Бридезен. - "Современная же жизнь в церкви, в общем-то, все это потеряла. Я уверен, что вы сами это чувствуете. Где полностью измененные жизни? Где исцеления? Где убежденность, где вера, за которую люди готовы были бы умереть?"
У себя дома Бридезен начал по вечерам читать те места Библии, где говорилось о первохристианских церквях, надеясь найти ответы на мучившие его вопросы. И почти сразу же нашел ключ к разгадке. Чем больше он читал, тем больше убеждался в том, что христиане первого столетия получали свою жизненную силу от Святого Духа, а именно посредством некоего переживания, названного в Евангелии "крещением Святым Духом".
Бридезен решил, что он сам должен пройти через это переживание, и отправился на его поиски, взяв предварительно отпуск. Он держал путь в Аллеганские горы. Там он нашел горную хижину и молился в ней круглые сутки. Бридезен решил оставаться здесь до тех пор, пока не достигнет соединения с Богом на совершенно новом уровне. День за днем продолжалась эта непрекращающаяся молитва.
Наконец однажды утром он молился вслух, стоя у дверей своей хижины, и казалось, над холмами застыла тишина: все ткани его тела были напряжены, и Бридезен словно всем своим существом вступал в какую-то новую область познания. На миг он замолчал, а когда начал молиться снова, из его губ вышли... Но вот его собственные слова о том, что он услышал, - так, как я записал их в день встречи с ним.
Из его губ вышли... прекраснейшие сочетания звуков: гласных и еще каких-то странных гортанных звуков. Я не мог понять ни одного из них. Это было так, как если бы я слушал речь на иностранном языке, но только она звучала из моих собственных уст.
Потрясенный, удивленный и несколько испуганный, Бридезен побежал вниз с горы, продолжая громко говорить на этом языке. Он добежал до окраины небольшого поселения. На ступеньках крыльца одного из домиков сидел старик. Бридезен продолжал говорить на языке, который так легко и естественно сходил с его губ. Старик ответил, быстро заговорив на незнакомом Бридезену языке. Когда выяснилось, что они не понимают друг друга, старик заговорил по-английски.
"Как вы можете говорить по-польски, но не понимать польского языка?" - спросил он. "Я говорил по-польски?!" Старик рассмеялся, думая, что Бридезен шутит: "Ну конечно по-польски!"
Но Бридезен не шутил. Насколько он мог помнить, он никогда раньше не слышал польского языка.
Я все еще барабанил пальцами по столу, размышляя над первой историей, как Бридезен рассказал мне о втором подобном случае, на сей раз произошедшем в вестибюле одного нью-йорского отеля. Бридезен пришел сюда для деловой встречи, которая должна была состояться в гостиничной столовой, и оставил шляпу на стуле в вестибюле. Когда нужно было уезжать, он подошел к стулу, но увидел на нем не шляпу, а хорошенькую молодую леди. Завязался разговор, который вскоре вышел за пределы формального вопроса: "Извините, не видели ли вы мою шляпу?" Девушка обратила внимание на священнический воротничок Бридезена, и через несколько минут они уже увлеченно беседовали о религии. Почти сразу же молодая леди призналась, что она не удовлетворена собственной христианской жизнью. И вот Бридезен уже рассказывал ей о том, что и у него была та же проблема, но что его духовная жизнь получила совсем иное измерение благодаря... говорению на языках.
"Благодаря чему?!" - переспросила девушка.
"Говорению на языках, которые дает Бог", - сказал Бридезен, и продолжал вкратце рассказывать ей о своем переживании. В глазах девушки он прочел недоверие и даже что-то вроде страха. "И вы можете говорить этими языками в любое время, когда только захотите?" - спросила она, причем Бридезен заметил, что она почти бессознательно отодвинулась от него как можно дальше.
"Они нам даны для молитвы".
"Ну, так вот можете ли вы молиться языками, когда захотите?"
"Да, вы бы хотели, чтобы я помолился ими сейчас?"
Девушка с откровенной тревогой во взгляде оглянулась вокруг. "Не волнуйтесь, я не скомпрометирую вас", - сказал Бридезен. Затем он слегка склонил голову и после краткой мысленной молитвы начал говорить на языке, слова которого ему были совершенно непонятны. Звуки текли сплошным потоком, и среди них было много "п" и "к". Когда он кончил, то открыл глаза и увидел мертвенно-бледное лицо девушки. "Но почему... почему... я поняла вас... вы славили Бога! Вы говорили на очень древнем арабском".
"Откуда вы знаете?" - спросил Бридезен. И тут он узнал, что девушка была дочерью ученого египтоведа, и что сама она говорит на нескольких современных диалектах арабского языка и изучает древний арабский. "У вас превосходное произношение. Вы произносили слова абсолютно правильно", - сказала она. - "Ради Бога, где вы выучили древний арабский?" Харальд Бридезен покачал головой. "Я не учил его", - сказал он. - "Я даже не знал, что есть такой язык".
Моя беседа с Харальдом Бридезеном скорее увеличила мое замешательство, нежели внесла какую-то ясность. Несомненно должно было существовать какое-то логическое объяснение всех тех "сказок", которые он мне рассказывал. Или же то, на что притязает, полностью можно расценивать как чудо. Это просто не согласовывалось со всем тем, что я знал о мире на сегодняшний день.
Бридезен сказал мне, что после своего переживания он узнал, что есть целая ветвь христианства, отличительной чертой которой является именно говорение на языках. Это - пятидесятники, которые взяли это название от дня Пятидесятницы, когда впервые произошло говорение языками. Я слышал о них и прежде, но особенно не обращал внимания; я полагал, что это еще одна из тех сект на периферии настоящего христианства, - "околохристианских" сект.
Но хороша "секта"! В библиотеке я выяснил, что по всему миру насчитывается 8500 тысяч пятидесятников, и более двух миллионов из них - в Соединенных Штатах.* В одном только Нью-Йорке, как, оказалось, находится 350 пятидесятнических церквей и миссий, большинство из них, правда, лишь небольшие постройки в наиболее бедных районах города.
* Книга написана в 1964 голу, и автор приводит данные начала 60-х годов, (ред.)
"Любопытно, не правда ли", - сказал я Тиб в этот вечер за ужином. - "И как это я смог все эти годы проработать в религиозном издании и не разу не переступить порога пятидесятнической церкви!"
Мы решили, что ситуация вполне поправима. Бридезен сказал мне, что каждый четверг днем идет служение в Рок-Черч, пятидесятнической церкви в районе Восточных шестидесятых улиц. В следующий же четверг Тиб пригласила для детей няню, и мы с ней встретились в городе.
Было очень холодно, когда мы с ней вышли из такси на углу 3-й авеню. Интересное место: это был один из беднейших пригородов Нью-Йорка, пока до 3-й авеню не добралось метро. Теперь это был район, меняющийся на глазах, быстро превращающийся в одну из наиболее благоустроенных и богатых частей города. Старые лавки на авеню, прежде торговавшие уцененной мебелью, теперь продают антикварные вещи, а запыленный хозмаг на углу стал пунктом по приему металлолома. Бездомный старик, словно воплощающий в себе прошлое этого района, толкал по тротуару детскую коляску, полную лохмотьев и бутылок. Рядом прохаживалась дама, выгуливая трех пуделей, и все пудели были в пальто.
Сама церковь представляла собой белое кирпичное здание, некогда бывшее частным домом. Внутри были свежепокрашены в пастельный голубой цвет стены, очень просто. Позади лестницы, ведущей на хоры, жалкие вентиляторы героически пытались сохранить в помещении свежий воздух. Церковь не отличалась от дюжины других церквушек, в которых я бывал, - за одним только исключением: она была так переполнена людьми, что мы с трудом нашли место, где сесть.
"Никогда не видела, чтобы днем, в четверг, в церкви было так много народу", - прошептала Тиб.
Мы нашли два места далеко в задней части церкви, и начали осматриваться. Паства была более разнородной и состояла из более широкого круга людей, чем это обычно бывает во многих церквях. Тут было несколько норковых шубок, и тут же простые синие рабочие блузы. На передних рядах я заметил несколько человек в форме; некоторые были медсестрами из ближайшей больницы, другие выглядели как детские няни, которые часом раньше, может быть, прогуливались в парке, с детскими колясками на высоких колесах. Был еще человек в форме шофера. По-моему, каждый пятый на этом собрании был негр.
Я не мог сказать, шло ли уже служение или нет. Собрание казалось ожидающим, внимательным, и в то же время не видно было руководителя или кого бы то ни было, кто установил бы порядок в ходе служения. Внезапно женщина, сидящая на один ряд впереди нас, воскликнула вслух: "Слава Иисусу!" - воскликнула, почти пропела, и по всей церкви послышались легкие вздохи согласия. Рядом с нами сидела негритянка с поднятой головой, с плотно закрытыми глазами. Вот ее руки стали медленно подниматься, и, наконец, простерлись над головой вверх ладонями, словно прижимая сверху какое-то незримое благословение. Теперь по всей церкви были подняты руки с раскрытыми ладонями - тот же самый жест получения. С другого конца помещения мужской голос выкрикнул: "Слава Богу!"
Меня заинтересовал во всем этом психологический аспект - так называемая "психология массы". Я слышал о "групповом сознании", но пока мы не вошли в эту церковь, я не знал, что такое существует. Между каждой отдельной личностью в этом помещении была какая-то не поддающаяся определению связь, ощутимое, почти осязаемое единение сердец. В собрании был порядок, но он был чем-то живым и естественным, не соблюдением правил и не подчинением указаниям председателя. Это было следование какому-то внутреннему побуждению, это было подобно функционированию клеток одного тела.
Время от времени кто-нибудь из собравшихся вставал с места, шел по проходу и исчезал во второй из комнат, находящихся позади кафедры. Через какое-то время я почувствовал себя легко и свободно; наклонившись к Тиб, я спросил ее, не хочет ли она пройти со мной в эту дверь. "Пойдем", - сказала она.
Мы вошли в комнату размером около 15 квадратных футов, застланную коричневого цвета ковром. По стенам стояли деревянные стулья с прямыми спинками. Другой мебели не было. Десять или двенадцать этих стульев были заняты. Каждый из них фактически являлся чем-то вроде личного алтаря со склоненным перед ним молящимися, который использовал сидение стула для того, чтобы опереться на него руками. Чтобы не стоять глазея, мы тоже преклонили колени. Это, впрочем, было и необязательно: люди в комнате были в полном неведении относительно нашего присутствия. Они молились вслух приглушенными голосами, и временами я улавливал слово "Иисус". Но когда я прислушался более внимательно, я понял, что большинство из них молится не по-английски. Вокруг нас пульсировали и текли необычайные источники звуков, речь с незнакомым ритмом. Каждый, казалось бы, молился сам по себе, но тем не менее общее впечатление было как от коллективной молитвы. Гул молитвы то затихал, то нарастал. "Это, должно быть, молитва на языках", - шепнул я Тиб.
Мы пробыли в маленькой комнате минут пятнадцать. На исходе первых пяти минут у меня уже болели колени от жесткого пола, которого не мог смягчить тонкий ковер. Но другие продолжали молиться, не думая об удобстве. Затем внезапно, как по сигналу, голоса смолкли. Я поднял голову и взглянул. Никто не входил в комнату. Не было никакой видимой причины, которая могла бы подействовать на всех одновременно и одинаковым образом, но вся группа прекратила молиться, как один человек. Пожилая женщина медленно поднялась с колен и вышла из комнаты, не сказав никому ни слова. Мужчина тоже поднялся и вышел. Один за другим люди из маленькой комнаты выходили в основное помещение. Мы тоже поднялись и вернулись на свои места, и были очень рады, что предусмотрительно оставили на наших стульях сборники гимнов, чтобы их никто не занял.
Теперь на кафедру вышла высокая угловатая леди и назвала номер гимна. И что это было за пение! Оно было мощным как взрыв. Довольно полный мужчина слева от нас пел так, будто вся репутация церкви зависела от него одного. Он пел басом, может быть не те басовые ноты, которые были указаны в сборнике, но его ноты достаточно хорошо гармонировали с замыслом композитора! А женщина справа от нас абсолютно преобразилась. По-прежнему с закрытыми глазами она пела, покачивалась в такт, безразличная сейчас ко всему, кроме музыки.
Эта часть служения мне понравилась, даже несмотря на эмоциональность. Когда мы добрались до "Благословенной уверенности"* я говорю "мы", потому что мы с Тиб пели не тише других, произошло то, чего я раньше никогда не наблюдал. Руководительница сделала поющим знак повторить. И мы вновь и вновь стали петь: "Вот моя повесть, вот моя песнь - славить Спасителя каждый мой миг!" Но повторение, вместо того чтобы показаться монотонным, производило впечатление все возрастающего подъема, и оказывало действие почти пьянящее.
* Один из гимнов (ред.)
Теперь посреди пения началось похлопывание в ладоши. Это были не просто хлопки, но сложный ритм, повторяющийся то раз в два такта, то раз в полтакта, вписывающийся в музыку, вплетающийся в нее и оттеняющий ее. Это был слишком большой отход от привычного нам образа действий, и мы не присоединились к нему. Но я заметил, что носок правого ботинка Тиб вел себя так же по-пятидесятнически, как и у всякого другого здесь присутствующего.
Пение не прекратилось сразу, но постепенно сошло на нет, и вдруг где-то внизу впереди заговорил человек на языке, которого я не понимал. Традиции, доставшиеся мне в наследство от многих поколений, мгновенно возмутились во мне при звуке этого голоса в церковном помещении. Но больше никто, казалось, не возражал. В помещении воцарилась тишина. Когда этот человек кончил, тишина продолжалась. Аудитория насторожилась, как бы ожидая чего-то еще. И затем из другого конца церкви раздался другой голос. Мужчина говорил по-английски, но с тем же возбуждением, торопливой, необычной интонацией, которой пользовался говорящий языками. Это было увещание с призывом "ожидать в эти дни великого".
"Господь действует могущественно", - выкрикивал голос. - "Он дал Свое обетование и будет верен ему в наши дни..". И прочее в том же плане. Я наклонился и спросил у моего соседа, что происходит. "Он истолковывает", - сказал сосед. Когда я стал более сведущ в пятидесятническом вероучении, я узнал, что "дар истолкования" считается непременно сопровождающим дар языков, и оба эти дара обычно рассматриваются вместе. "Истолкование" имеет целью передать основное содержание слова, только что сказанного на незнакомом языке, в отличие от перевода, так как здесь "переводчик" понимает язык не больше, чем сам говорящий. Истолкователь чувствует, что ему каким-то сверхъестественным образом дано знать, что именно было сказано на языках, и он поднимается, чтобы поделиться своим знанием со всем собранием. Это я узнал потом, а в тот день, как я уже говорил, я ничего из этого не понял. Я только заметил, что всякий раз, когда кто-то громко заговорит на языках с тем, чтобы слышала вся аудитория (а это случалось трижды через какие-то промежутки времени), - всякий раз кто-то еще сразу же поднимался и говорил для аудитории по-английски.
Проповедь в этот день продолжалась сорок минут. Текст был: Моисей, переходящий Чермное (т.е. Красное) море. Довольно обычная проповедь, за одним исключением: проповедник здесь нуждался в гораздо большей поддержке паствы, чем я привык наблюдать. Его высказывания сопровождались одобрительными возгласами слушателей: "Да, брат! Аминь!", и даже "Аллилуйя!" - чего я прежде никогда не слышал, разве только в пасхальных гимнах. Когда он видел, что аудитория откликается на его слова, он воодушевлялся и пользовался этим примерно так же, как это было во время хорового пения, - то есть повторял те же слова с возрастающим подъемом: "Он перешел море! Да, Моисей перешел море! Воды разошлись, и он прошел море!" Проповедь кончилась. В открытую дверь видно было, что на улице уже зажглись фонари. Присутствующие уже заполнили проход и начали выходить через боковой выход. Одевая пальто, я понял, что мы пробыли в церкви - и это на дневном служении в четверг! - добрых три часа. Уже был вечер; ухоженные пудели спешили домой к ужину. Пока мы шли домой, нас обуревали противоречивые чувства относительно служения, на котором мы только что были. Время несомненно прошло быстро: по яркости впечатлений и динамичности действия это было похоже на посещение другой страны во время праздника. Но во всем этом чувствовалось что-то еще более интересное и захватывающее. Я почувствовал здесь отголоски великих дел; но вместе с тем я чувствовал смущение от того, что люди должны выставлять перед другими напоказ свои эмоции; да и просто я переживал замешательство и смущение, столкнувшись с незнакомыми формами служения.
Выходя из церкви, я спросил проповедника, откуда идут эти необычайные формы служения. "Ну как - откуда, из Библии же", - сказал он. - "В конце первого Коринфянам, глава 14". В тот же вечер, сидя у огня в нашей гостиной в Чаппакуа, мы с Тиб просмотрели эту главу. Там звучали слова Павла, написанные словно о служении, пережитом нами:
Итак, что же, братия? Когда вы сходитесь, и у каждого из вас есть псалом, есть поучение, есть язык, есть истолкование, - все сие да будет к назиданию. Если кто говорит на незнакомом языке, говорите двое, или много трое, и то порознь, а один изъясняй. Если же не будет истолкователя, то молчи в церкви, а говори себе и Богу... Итак, братия, ревнуйте о том, чтобы пророчествовать, но не запрещайте говорить и языками. Только все должно быть благопристойно и чинно. (1 Кор. 14: 26-28, 39-40)
В тот вечер после того, как Тиб поднялась наверх, я некоторое время сидел один при мерцающем свете одного только догоравшего камина. И мне показалось, что этот огонь чем-то похож на мое переживание, которое я имел со Христом. Мои отношения с ним были как это пламя, когда-то горевшее ярко, а теперь слабо тлеющее.
Правильно ли то, что мы должны вспыхнуть, получив порцию горючего в виде одного единственного переживания, а потом остыть? Я читал книгу Деяний, и мне было ясно, что христиане апостольской церкви не охладевали в своем переживании близости Христа. Так же, как и эти пятидесятники, молящиеся в своей смешной маленькой церкви днем по четвергам. При всей странности и необычности их служения, мне казалось, что эти люди ощущают постоянное присутствие Христа и близость с Ним, что я мог понять, потому что и сам пережил это однажды в больнице. Может быть, их язык был странным, а действия необычными; но если посмотреть, что стоит за всем этим, если взглянуть на их лица, не глядя на их странное поведение, то увидишь радость и увидишь жизнь.
