На следующее утро было холодно, ветрено, шел снег. Часов в 10 утра я с сыновьями вышел, чтобы расчистить среди сугробов дорожку для почтальона. Вся яркость вчерашних впечатлений почему-то ушла. Пока мы работали, я рассказал Скотту и Дону о служении, на котором мы побывали. Но поскольку им было 6 и 9 лет, основной их реакцией было удивление, что кто-то мог пойти в церковь, когда даже не воскресенье.
Мне нужно было передать почтальону для отправки несколько писем, и поэтому я поручил трехлетней Элизабет караулить внизу у окна, чтобы не пропустить его, а сам вернулся наверх, в мой кабинет. Мальчики не пошли в школу, так как занятия были отменены из-за снега, и я слышал, как они играли внизу. Слушая их голоса, я был внезапно поражен мыслью, что дети были правы. Это вчерашнее служение действительно было просто глупым. Невоспитанно и некрасиво вскакивать с места посреди служения и громко говорить. Просто смешно и нелепо размахивать руками над головой. Мой первоначальный вывод был справедлив: это все лишь интересный случай проявления групповой психологии - "психологии массы".
"Идет!" - с величайшим возбуждением вскричала Элизабет, возвещая приход почтальона. Я спустился и обменялся с ним письмами.
Первое из писем, которое он мне вручил, было со штемпелем Маунт-Вернон, и я понял, что оно от Харальда Бридезена. Я был разочарован и чувствовал недоверие ко всем этим из ряда вон выходящих явлениям; поднимаясь наверх, я поймал себя на том, что бессознательно подсовываю письма Юридезена в самый низ пачки. Когда, наконец, на столе не осталось, кроме него, писем, я очень неохотно вскрыл его. В конверте было несколько страниц, вырванных из журнала "Лайф", на первой из которых была нацарапана адресованная мне коротенькая записка. "Я полагаю, что это будет Вам интересно. Х.Б".
Мне это действительно показалось интересным, отчасти потому, что автором статьи был человек, которого я знал: д-р Генри Питни Ван-Дюзен, бывший тогда президентом Объединенной теологической семинарии в Нью-Йорке. Но особенно меня заинтересовала тема статьи. Д-р Ван-Дюзен писал о том, что он называл "третьей силой" Христианства, что частично относилось к пятидесятникам.
Что же может сказать президент одного из величайших интеллектуальных центров страны об этих самых малоинтеллектуальных людях? Я долил себе остатки утреннего кофе и уселся читать о поездке, которую д-р Ван-Дюзен только что совершил вокруг света. Он останавливался в 20 странах, и в каждой он беседовал с ветеранами и лидерами традиционных протестантских церквей. И везде он сталкивался с одной и той же глубокой озабоченностью относительно феноменального роста называемых "нонконформистских", нетрадиционных религиозных групп, особенно пятидесятников. Он спросил английского епископа по этому поводу: "Вы встревожены тем, что это новое движение увлекает людей так, как не можете увлечь вы, или же тем, что они "перетягивают" к себе вашу собственную паству?" "И тем и другим", - был ответ.
Изложив в определенной системе информацию, собранную в ходе поездки, д-р Ван-Дюзен ввел понятие "третьей мощности ветви христианства", которую смело можно поставить наряду с католичеством и протестантизмом. Центральной струей этого потока - "третьей силы" - является пятидесятническое пробуждение.
"Существует несколько предпосылок, делающих третью силу самым выдающимся религиозным явлением наших дней. Эти группы проповедуют непосредственно Евангельскую весть, которая охотно и с готовностью воспринимается. Они обычно обещают людям переживание мгновенного изменения жизни через встречу с Живым Богом, являющим Себя во Христе; а это для многих людей гораздо важнее и имеет гораздо большее значение, чем та система проповеди, которая принята в традиционных церквах. Они вступают с людьми в непосредственный контакт - в их домах, или на улицах, где угодно - они не ждут, когда люди придут к ним в церковь. Они движимы большим духовным подъемом, природа которого иногда - но не в коем случае не всегда - исключительно эмоциональна. Духовный рост обращенного происходит в постоянно поддерживаемом, очень близком личном общении с группой других верующих: эта характерная черта каждого из важнейших христианских пробуждений, которые происходили с тех пор, как Святой Дух сошел на учеников в день Пятидесятницы. Особое значение эти группы придают Святому Духу - столь пренебрегаемому многими "традиционными" христианами - как проявлению непосредственного, действенного присутствия Бога как лично в каждой душе, так и среди христианского общения. Кроме всего этого, они ждут от своих последователей активной, постоянной христианской жизни, практики христианского хождения на протяжении 24 часов в сутки.
До последнего времени другие протестанты рассматривали это движение как временное и преходящее явление, случайное и не заслуживающее большего внимания. Ныне же мы можем наблюдать все возрастающее серьезное признание его истинных масштабов. Теперь уже можно придти к заключению, что явление это нельзя отнести к разряду случайных и временных. Тенденция отвергать проповедь пятидесятников как нечто чуждое христианству теперь сменяется готовностью беспристрастно исследовать причины мощного размаха этого движения". (Журнал "Лайф", 1958 г, № 6)
Это было необычно смелое заявление. Я хотел знать больше, и поэтому написал д-ру Ван-Дюзену в тот же день, прося о встрече.
Дней через десять мы с Тиб вместе поехали встретиться с ним. Этот визит для меня был особенно важен, поскольку мой отец до самой своей смерти преподавал в семинарии, президентом которой являлся этот человек. Сидя в кабинете Ван-Дюзена в здании семинарии, я в открытую дверь мог видеть всего через комнату кабинет моего отца. Как раз за углом - я знал - находится прежняя квартира моих родителей, куда в течение шести лет мы по воскресеньям водили в гости своих детей. Возвращение в эти края несло с собой бесконечное множество воспоминаний. Д-р Ван-Дюзен, должно быть, почувствовал, как много для меня и Тиб значило это возвращение к родным пенатам, поэтому он взял на себя немалый труд по приготовлению чая. Немалый труд потому, что его жена и экономка отсутствовали, и чай ему пришлось готовить самому. Покончив с этим нелегким делом, он сел напротив нас и попробовал как заварилось. "Слишком крепко", - сказал он, покачивая головой. - "Слишком крепко". Еще раз отхлебнув этого слишком крепкого чая, он поморщился и отставил чашку. "Угощайтесь печеньем", - сказал он, - "Я очень рад вас видеть. Вы, наверное, знаете, что я очень интересуюсь пятидесятничеством".
И д-р Ван-Дюзен рассказал нам о своем путешествии на острова Карибского моря, которое он предпринял несколько лет назад. В ходе этого путешествия он первый раз побывал на пятидесятническом служении. "Вы знаете" - сказал Ван-Дюзен, - "это было ужасно компрометирующее обстоятельство. Подумать только - президент теологического объединения преодолев расстояние до Карибских островов для того, чтобы впервые посетить пятидесятническое служение. Это просто шокирующе!"
Д-р Ван-Дюзен вышел с этого служения с определенными впечатлениями. Первое из них было странным. "Я чувствовал себя свободно, как дома, - говорил он. - "Несмотря на совершенно непривычные мне вещи - а их было много - я чувствовал себя как дома. Я чувствовал себя, словно вернулся в прошлое, в дни первых христианских переживаний, может быть на примитивном уровне, но очень ярких и жизненны. Я уверен, что Петр, Варнава и Павел скорее чувствовали бы себя в своей стихии на хорошем пятидесятническом служении, чем на формальной, превращенной в ритуал службе большинства наших современных церквей".
Другое сильное впечатление было впечатление от говорения на языках. Так же как и мы, он наблюдал и слушал, совершенно завороженный, молитвы людей "в Духе". "Мне кажется", - сказал он, - "что это говорение на языках - своего рода духовная терапия. Трудно, конечно, определить впечатление от языков, когда слышишь это в первый раз. Но надо всеми другими впечатлениями у меня явно преобладает одно; я ушел с чувством, что это нечто вроде эмоциональной разрядки, очень благотворное явление, в основе которого лежит что-то очень здоровое. Я оставлял этих людей в лучшем состоянии, чем до молитвы: освобожденными, расслабившимися от напряжения". "Я сам никогда не переживал того", - продолжал д-р Ван-Дюзен, - "но я лучше всего могу понять это чувство, когда думаю о некоторых наших великих поэтах. Они очень часто достигают в своем творчестве таких моментов, когда просто не сообщают читателю никакой связной, уяснимой мысли. Например, Блейк, или Оден, или Джеральд Менли Хопкинс. Все они писали отдельными, совершенно не имеющими логической связи фразами. Они "не искали смысла". Это, мне кажется, как раз близко стоит к иррациональной природе говорения на языках. Человеческое сердце достигает в определенные моменты такого состояния, такой высшей точки, когда слова - само значение слов - просто не в состоянии выразить все то, что рвется из сердца".
Я был поражен серьезностью, с которой он ко всему этому относился. Но перед самым нашим уходом д-р Ван- Дюзен сделал заявление, которое стало для меня решающим и окончательно определило мое решение узнать о пятидесятниках все, что я только смогу узнать.
Было пора уходить. Тиб уже была на ногах, но д-р Ван-Дюзен еще сидел; было ясно, что он должен сказать что- то еще. "Я пришел к ощущению", - сказал он, осторожно подбирая слова. - "Что пятидесятническое движение с его особым отношением к Святому Духу - это нечто большее, чем просто еще одна из воли пробуждения. Это революция наших дней. Это революция, сравнимая, сопоставимая по значению своему с основанием первоапостольской Церкви и с протестантской Реформацией!"
Я не сразу осознал значение этих слов. Д-р Ван-Дюзен утверждал, что это движение - да, даже представляемое отчасти той размахивающей руками, говорящей языками, хлопающей в ладоши маленькой церковью, где мы были с Тиб, - должно быть поставлено в один ряд не с какой-то безумной, отсталой сектой. Оно должно стоять в одном ряду даже не с образованием таких основных протестантских деноминаций, как пресвитерианство или методизм; нет, оно сопоставимо с самими протестантизмом и католичеством!
Мы с Тиб ехали домой с распухшими головами. Как же это д-р Ван-Дюзен мог сравнить пятидесятничество с основанием первохристианской Церкви! И одинок ли он в своем взгляде на значение пятидесятничества?
Следующие несколько недель я много читал на эту тему. И даже при этом поверхностном чтении я нашел два основных момента, которые были для меня исходными. Во-первых, я узнал, что пятидесятническое движение было гораздо более распространено, чем я себе представлял. Оно включало не только 8 миллионов членов пятидесятнических церквей, но, что очень важно, еще и не установленное, но огромное число людей в традиционных, официальных церквах, как католических так и протестантских, которые переживали в своей среде те же самые проявления сверхъестественной и необъяснимой силы.
Во-вторых, я обнаружил, что д-р Ван Дюзен никоим образом не одинок в своей оценке этого явления. Ведущие фигуры протестантизма и католичества выражали аналогичное мнение. Я составил список считающих подобным образом и засунул его на дно папки, которую я завел, дав ей название "Рассказы о языках". Я дал себе слово когда-нибудь обязательно встретиться с этими людьми.
Трудность состояла в том, что эти мои изыскания грозили отнять больше времени, чем я мог им уделить. Сам предмет увлекал меня, но в то же время мы зависели от договорных обязательств с журналами, которые составляли источник нашего дохода. Здесь я чувствовал полный развал, так как понял, что "языки" - это для меня та Большая тема, которая выпадает на долю каждого писателя лишь раз в жизни. И я ничего не мог поделать.
А затем случилось нечто, что полностью изменило положение дел. Как-то раз на званом обеде я рассказал о том, как Харальд Бридезен говорил по-польски. Я решил, что история эта стоит того, чтобы ее рассказывать; независимо от того, какой взрыв - недоумения или веселья - она вызывала, она всегда заинтересовывала людей. Но на этот раз на обеде был человек, которого я раньше никогда не встречал, Сэм Питере. Когда мы встали из-за стола, Питере отвел меня в сторону. "Вы знаете", - сказал он. - "Я очень заинтересовался этой историей. Я бы хотел услышать об этом еще больше. Не могли бы вы заглянуть в мою контору?"
Питере, как оказалось, работал в книжном издательстве. Я посетил его контору на Манхэттене, а через несколько недель я подписал контракт, по которому должен был написать книгу - исследование о говорении на языках как явление и о том, что они бы могли означать, причем оплачивать расходы по исследованиям должен был издатель.
"В одном отношении - давайте поставим вещи на свои места", - сказал я Питерсу к концу разговора. - "Вы все время говорите: "Эти ваши языки". Это не мои языки, Питере, и вряд ли когда-нибудь будут моими. Я заинтересован, я заинтригован, но я отнюдь не поддался на эту приманку. Я приверженец епископальной церкви, как вы знаете, и я думаю, нас не так-то легко увлечь". Питере улыбнулся. "Я знаю. Никто вас и не просит самому входить в это. Просто сделайте хороший добросовестный репортаж. Это все, что мы просим" "Хорошо", -сказал я. - "В таком случае мы с вами понимаем друг друга. Я всегда говорю, что чтобы там ни было, а лучший репортер - это тот, который всегда соблюдает безопасную дистанцию.
Все книги
