За день до моего прибытия в Каракас в городе было объявлено чрезвычайное положение из-за антиправительственных демонстраций. Было очень трудно найти такси, и я заметил множество солдат; патрулирующих улицы.
Пансионат, в который меня направил мой друг, был старым кирпичным домом около "Плаза де Симон бульвар". В целях изоляции стены были толщиной в метр, хотя температура никогда не поднималась выше 30 градусов. Мне отвели небольшую комнату с окном на улицу.
В пансионате жили почти исключительно студенты, и я сразу же почувствовал себя как дома. Узкие коридоры, свет в которые проникал через застекленную крышу, были окрашены в яркие цвета. "Столовая" была продолжением одного из таких коридоров, только пошире, в котором установили длинный ряд столов. В этот вечер за ужином, когда столы были заставлены едой и везде на старых деревянных стульях с прямыми спинками сидели и дискутировали студенты, это напомнило мне карнавал.
На следующий день на улицах были беспорядки - большая часть из них почти прямо перед дверью нашего пансионата. Одеваясь, я услышал несколько отдаленных хлопков. Мне и в голову не пришло, что это могут быть выстрелы. Но когда я ступил за порог пансионата, то услышал звуки, которые не проникали за толстые стены: ритмичное скандирование толпы и свист пуль. Я застыл на месте. Потом из-за угла выбежали солдаты, гоня перед собой людей. Внезапно они остановились. Я услышал тарахтение их автоматов и увидел, как пули вспарывают мощеную улицу, разбрызгивая ошметки грязи.
Все это действие разворачивалось прямо передо мной, и что-то внутри меня говорило: "Уходи отсюда, ради Бога!" - Но я стоял неподвижно, мои ноги как будто вросли в камень, как корни. Один молодой человек, пробегающий мимо, внезапно содрогнулся как воздушный шарик, из которого выпустили воздух, и упал лицом на тротуар. Снова застрочили автоматы, и я увидел, что еще двое упало, и по их телам струилась кровь.
Большая часть толпы к этому времени уже успела покинуть улицу, но несколько человек, казалось, застыли в нерешительности около угла. Один из них, смуглолицый юноша с красным платком на шее, повернулся, поднял камень и побежал к солдатам. Он поднял руку, чтобы бросить свой снаряд. Но как только он сделал это, автоматы, на некоторое время затихшие, снова завели свою песню, и он, казалось, взорвался: рука, покрываясь красными брызгами, отлетела и покатилась в уличную грязь.
Потом мое тело пришло в движение, хотя я не осознавал этого, словно мой мозг сказал моим членам: "Двигайтесь", через минуту после того, как они начали двигаться самостоятельно. Я захлопнул двойную дверь, запер ее на замки и засовы, потом добежал до своей комнаты. Я закрыл окно, чтобы не слышать ни единого звука, и бросился на кровать. Меня бил озноб. Я пролежал так целый день, прислушиваясь к хлопкам выстрелов.
На следующий день у меня была температура, и я остался в кровати. Когда мои друзья пришли с занятий, я был уже основательно болен - температура поднялась до 39 градусов. Они привели врача. Доктор прописал мне какое-то лекарство. Я не спросил, где мне его взять, потому что все равно не смог бы за него заплатить. Позже я узнал, что парень, которого звали Люсио Мондрагон,
студент, заплатил за него. Он заходил справиться о моем здоровье каждый день, рассказывал пару веселых историй и уходил.
Лекарство помогло. Я был в состоянии двигаться, хотя окончательно выздоровел только спустя некоторое время.
Выздоравливая, я подружился с местным бродягой и каждый день по часу разговаривал с ним на испанском.
В моей комнате жил еще один студент, но через два месяца он переехал. Это означало, что я должен буду платить за комнату один, что было вдвое дороже.
Люсио, вероятно догадываясь, что у меня не очень много денег, или может быть нет их совсем, пригласил меня переселиться к нему, на этаж выше. Он также помог мне. Это был симпатичный худой парень, с черными волосами, постоянно падающими ему на лоб, и с быстрыми нервными движениями. Он открыл дверь своей комнаты, и первым моим впечатлением было то, что все в ней было красным. Потом я понял, что это были красные серпы и молоты - целая стена с серпами и молотами!
Люсио вошел и поставил коробку с моими вещами.
- Это твоя кровать, - сказал он, указывая на нее. - Все остальное в твоем распоряжении. Радио можешь слушать, когда захочешь.
Он подошел к приемнику и включил его. Он был настроен на волну кубинского Радио Гаваны. Люсио посмотрел на меня, на его лице появилось слабое подобие улыбки.
- Лучше не пытаться настраивать его на другие станции. Он с норовом. Потом будет трудно снова поймать нужную станцию.
Я быстро понял, что Люсио - один из студенческих лидеров социалистической партии в университете. Антиамериканские настроения были сильны, и Люсио постоянно пытался поддеть меня этим - наполовину в шутку, наполовину со сдержанной злобой.
Парень, с которым я регулярно общался, был оригиналом и учил меня не самому прекрасному испанскому. Мои друзья-студенты смеялись над некоторыми фразами, которые я выучил.
- Твой стиль не из самых лучших, Ульсон. Почему бы тебе не ходить в университет, где действительно можно выучить язык? - спросил один из них.
Хотя посещение университета было несбыточной мечтой, я решил попытаться. Студентов-иностранцев там почти не было, и высокий светловолосый американец вроде меня выделялся как белая ворона. Вскоре меня знали почти все студенты.
Однако, лучше всех ко мне относились Люсио и его друзья-экстремисты. Я видел, что их идеалы важны для них, что они действительно хотят помочь бедным в своей стране. Я разделял их сострадание, но иногда мы яростно спорили.
Например, для Люсио я всегда был ответственен за то, что делает американское правительство.
- Ты, капиталистическая свинья, - сказал он однажды, когда мы сидели в кафе с другими студентами. - Мы стремимся развить нашу страну, сделать ее прекрасной для бедных так же, как и богатых, а что делаете вы, американцы? Вы приходите сюда и эксплуатируете наш народ, выжимаете все наши ресурсы и ничего не оставляете. Вы управляете нашим правительством, давая им взятки.
- Подожди, - сказал я. - Всего этого я не делаю.
- О, так ты не поддерживаешь свое правительство? Может быть, ты революционер?
- Нет, я бы не сказал.
- А тогда почему ты здесь, если не по капиталистическим делам? Ты шпионишь, пытаешься узнать, как мы работаем, чтобы использовать это против нас, так же как ваше правительство использовало это против Вьетнама и Кубы. Разве это не так?
- Нет, - сказал я. - Я здесь, чтобы помочь индейцам, если я смогу это сделать.
Студенты, собравшиеся вокруг нас, засмеялись. Для них индейцы не стоили того, чтобы сражаться за них. Я посмотрел на них с презрением.
- А кто вы, вы, хорошенькие коммунисты, что можете установить равенство, разрушив все структуры, а затем построить свое собственное общество, в котором нет места индейцам - коренным венесуэльцам, которые действительно нуждаются? Разве они не ваш народ? Или вы такие же избранные, как и те богатые, кто правит сейчас - если говорить вашими словами?
Люсио всегда нападал на меня с самых неожиданных сторон. Это стало невыносимым; я никогда не знал, шутит ли он или говорит серьезно. Мы были друзьями, хотя в нем было много ненависти, и часть ее, случалось, была направлена на меня.
Однажды я пошел с ним поплавать на Кариа дель Map, один из прекраснейших пляжей на побережье Венесуэлы. Мы поспорили, и он начал обзывать меня. Когда мы заплыли поглубже, мы начали весело плескаться и толкать друг друга. Но какая-то ярость была в нашей игре, и мы оба чувствовали это.
Внезапно Люсио сказал:
- Я убью тебя, капиталистический пес. Он обхватил меня и окунул в воду. Сначала я не сопротивлялся. Я был уверен, что он отпустит меня. Но он не отпустил, продолжал сжимать меня железной хваткой. Вскоре я почувствовал, как кровь застучала в висках и я стал задыхаться. Но он все так же держал меня. Я должен был умереть. Я знал это. Я начал вырываться с силой, которой не ожидал от себя, и почувствовал, что его объятия ослабли. Дернувшись изо всей силы, я освободился. Люсио остался под водой, его не было видно. Я почувствовал слабость и страшное отчаяние. Доплыв до берега, я лег на песок.
Люсио оставался в воде еще минут двадцать, потом подошел ко мне. Я не смотрел на него.
- Пойдем, - сказал он. - Пойдем отсюда.
Мы молчаливо пошли домой.
Хозяин пансионата никогда не упоминал о том, сколько я ему должен, и мои друзья тоже не просили, чтобы я платил свою долю, когда мы заходили в кафе. Но мне было неприятно осознавать свою зависимость от других во всем.
Я спросил об этом Господа, но ответа не было. Из Америки больше денег не присылали, и не было причин верить, что они придут после такого долгого перерыва. А для меня было теоретически невозможно зарабатывать, так как я не являлся гражданином Венесуэлы.
Однако, как-то вечером я познакомился с Мигуэлем Ниэто, работавшим в министерстве здравоохранения в Каракасе.
- Чем ты занимаешься в Венесуэле? - спросил он, и объяснил, что ищет преподавателя английского языка для студентов, собиравшихся поступать в Гарвардскую школу тропической медицины.
- Не хочешь ли ты этим заняться? - спросил он. Хотел ли я?!
- Но, синьор Ниэто, меня предупредили, что работать в Венесуэле я не могу, это незаконно, - сказал я. Он улыбнулся.
- С этим все в порядке. Мы заплатим тебе заранее. Если что-то случится, никакого контракта не будет. Мы просто будем считать, что работа окончена.
Он засунул мне в руку бумажку.
- Это плата за первый месяц. Завтра приходи ко мне в министерство здравоохранения.
Я отправился домой в таком состоянии, что был способен от счастья танцевать на улице. У меня была работа. Вскоре у меня будет достаточно денег, чтобы заплатить долги.
В 1961 году президент Кеннеди и президенты стран Южной Америки встретились в Пунтадель Эсте, в Уругвае, для обсуждения отношений между США и Латинской Америкой. В университете это было время политической напряженности. Огромные кричащие плакаты на зданиях призывали к отказу от сотрудничества с Соединенными Штатами. Один плакат изображал Дядю Сэма в виде флейтиста, бросающего доллары южноамериканским президентам, которые самозабвенно шли за ним.
Приближалось время университетских выборов, а Люсио тяготел к платформе социал-радикалов. Он много работал в это время, сколачивая коалицию из социалистов всех видов. Часто он приходил домой уже под утро, и уходил до восхода солнца.
К этому времени я проникся симпатией к целям социалистически настроенных студентов. Я видел грубых туристов, разъезжающих в автобусах и шествующих по улицам. Я знал о неприличном поведении сотрудников американского посольства, и мне было стыдно за них. Студенты-коммунисты, по крайней мере, были озабочены судьбой своей страны, чего, казалось, нельзя было увидеть у иностранцев.
Коалиция Люсио победила на выборах в университете.
- Теперь ты увидишь, Ульсон, теперь ты действительно увидишь кое-что, - повторял он.
Вскоре он обнаружил, что победа на выборах является злейшим врагом любого реформатора. Через несколько месяцев его коалиция начала разваливаться. Немногие студенты были преданы ей так, как Люсио; начались перебранки и ссоры, борьба за власть и постоянные угрозы выйти из нее. В конце концов, Люсио был вынужден признать свое поражение. Однажды вечером он бросился на кровать, проклиная все на свете.
- Ульсон, почему все так происходит? Какими бы хорошими ни были твои планы, кто-нибудь их всегда разрушит.
В первый раз он спросил мое мнение по какому-либо вопросу. Я не знал, что ответить ему.
- Я знаю, как это бывает, Люсио, - медленно сказал я. - Каждый хочет, чтобы ты делал то, что нужно ему.
Он взглянул на меня со своей кровати.
- Откуда ты знаешь, как это бывает? - спросил он. -Разве ты был политическим лидером?
- Нет, - сказал я, - но, когда я впервые последовал за Иисусом, случилось то же самое. В особенности мой отец - он богатый банкир - хотел, чтобы я сделал карьеру, получил хорошую работу и все прочее, что он считал важным. А моя церковь хотела, чтобы я все делал так, как это принято делать.
- Но, Люсио, - сказал я, - только Иисус дал мне способность быть выше этого. Поэтому я здесь и хочу помочь индейцам. Ты думаешь, мой отец и мои друзья считают, что это имеет смысл? Они считают, что я сошел с ума! Они пытались отговорить меня. Но Иисус дал мне иной взгляд на вещи. Он может сделать это и для тебя. Он может дать тебе истинную перспективу в жизни.
- Нет, нет, нет, - сказал он. - Мы здесь пробовали с христианством. Ничего не получилось. Церковь считает, что все хорошо так, как есть. Они владеют такими обширными землями, такими большими богатствами, как никто в Венесуэле или во всей Южной Америке.
Мы проговорили до поздней ночи. Он знал все аргументы. Но он также знал, что в жизни должно быть что-то еще - чего человек не может достичь, что-то, что дает мир душе. Люсио ощутил это в моей жизни - такой мир, который не является просто апатией, но такой мир, который дал мне святую цель жизни и даже необыкновенную силу.
Через три дня он вбежал в комнату.
- Ульсон, - сказал он. - Это действительно помогает? Ты сказал правду?
- О чем?
- Об Иисусе. Ты мне не лгал?
- Нет, Люсио. Я не лгу тебе. Он медленно сел и сложил руки.
- Хорошо, - сказал он, глядя в пол. - Хорошо, я сделаю это.
- Что сделаешь, Люсио?
Он взглянул на меня, его лицо было исполнено решительности.
- Я приму Иисуса. Я хочу, чтобы Он управлял моей жизнью.
Все книги
