Одиночество мучило меня. Часто я часами бродил по улицам, просто всматриваясь в лица людей и пытаясь вслушаться в их разговоры.
- Ты глупец, - говорил я себе. - Просто глупый, тоскующий по дому мальчик из Миннесоты. Но мне не хотелось возвращаться в Штаты. Южная Америка пленила меня.
То, в чем я нуждался - это настоящий друг, тот, кт? будет знать меня полностью, брат Я не мог объяснить это словами, но внутри меня было такое желание. И почему-то я знал, что Люсио никогда не сможет быть для меня таким другом.
Я был недоволен и своим поступлением в университет Приехал в Южную Америку, чтобы помочь индейцам всем рассказывал об этом, но университет - не то место, где можно найти индейцев.
Мигуэль Ниэто, мой начальник из министерства здравоохранения, знал о моем интересе к индейцам и как-то пригласил меня к себе, чтобы поговорить об этом
- Ты когда-нибудь слышал о племени мотилонов? - спросил он.
Наш разговор имел решающее значение для меня. Из него я понял, почему Бог направил меня в Южную Америку.
Ниэто рассказал мне, что цивилизованный мир впервые узнал о мотилонах только по их стрелам. Никто не знает ни слова на языке мотилонов, никто не приблизился к ним настолько, чтобы суметь рассказать об их образе жизни. Он рассказал, что мотилоны живут в диких джунглях на границе между Венесуэлой и Колумбией.
Только большие американские нефтяные компании казалось, были заинтересованы в этих землях. Однако каждый раз, когда работники компании вступали не земли мотилонов, в них выпускали стрелы. Очень многие были ранены стрелами мотилонов, многие убиты.
Лучше было бы забыть об этих мотилонах. Но я же мог. Жгучее, тревожное любопытство охватило меня. И не оставляло, какие бы аргументы против этого я не приводил себе.
В самом деле, что я могу сделать для горстки диких первобытных индейцев? - спрашивал я себя.
Но то, что я думал о своих возможностях, не имело значения. Где-то в подсознании я почему-то был уверен что Господь хочет, чтобы я шел к ним. Но я боялся, и поэтому пытался убедить себя не связываться с этим. Я забыл, как сурово Бог обходится с теми, кто не следую Его словам. Я потерял способность сосредотачиваться, делать что-нибудь, потому что постоянно думал о мотилонах.
Пусть так, но я не собирался идти!
Как-то я сидел в министерстве здравоохранения ожидая нужного мне чиновника, и какой-то человек проходя мимо, бросил в кресло около меня газету. Я взглянул на нее.
Мое внимание привлекло слово "мотилон". Я вгляделся В статье было написано, что племя мотилонов охватил;
эпидемия кори. Работники нефтяной компании обнаружили более двадцати покинутых трупов в одном из жилищ индейцев. Описание гниющих тел было подробным и душераздирающим.
Внутри меня оборвалась какая-то струна. Против чей я борюсь? Зачем сопротивляюсь? Эти люди бедствуют. Я изучал тропическую медицину; я в состоянии им помочь
Через неделю я уже ехал в автобусе в Мачикэс городок у подножия Анд. Сюда было нелегко попасть. Чтобы получить визу, мне пришлось дойти до президента страны. И было тяжело расставаться с друзьями-студентами. Они были уверены, что я свихнулся.
Но я все же чувствовал себя бодро. Автобус был переполнен не только людьми, но и всякой живностью. Большую часть трехдневного пути я ехал, держа на коленях большого поросенка. Однако мне было гораздо лучше, чем тогда, когда, оставив Каракас, я плыл вверх по Ориноко. Теперь я довольно сносно говорил по-испански и наслаждался беседой со своими попутчиками. Толстая, краснолицая супруга фермера, которая сидела рядом, слышала о мотилонах, и я выведывал у нее все, что она знала. Фермерша рассказала мне много красочных историй о людях, раненых их длинными тяжелыми стрелами.
- Не вздумайте приближаться к ним, - говорила она, грозя мне пухлым пальцем. - Они убьют вас.
То же самое я слышал от всех в Мачикэсе. Но я был уверен в себе и рад началу новых приключений. Я ясно вспомнил путешествие по Ориноко. Там индейцы были такими дружелюбными, такими гостеприимными. Индейцы - всегда индейцы, думал я. Прогулка по джунглям тоже не казалась мне очень трудной. В конце концов на Ориноко было то же самое.
У меня осталось достаточно денег, чтобы купить припасы, и я решил пойти сначала ненадолго - возможно, на неделю. Из Мачикэса до Анд можно было добраться только пешком, поэтому я приобрел мула, надежного в ходьбе, по словам человека, который мне его продал. В одно раннее утро мы вдвоем ступили на указанную мне тропу.
Идти по тропе было легко, она постепенно поднималась в Анды. Каждую секунду я ожидал, что встречу дружелюбного индейца-мотилона, который отведет меня в поселение.
Весь день я беспечно ехал по тропе, останавливался Я только, чтобы перекусить. Как только солнце начался опускаться и прекрасная зелень джунглей потемнела, я почувствовал усталость. Разочарованный тем, что не встретил ни одного индейца, и теперь придется провести ночь в джунглях, я подгонял мула, в надежде добраться до какой-нибудь индейской деревни.
Внезапно я остановился. Потерял тропу. Передо мной были только лианы и ползучие растения. Я возвратился по своим следам и отыскал тропу. Но не проехал и ста метров, как она вновь исчезла.
Я повернул обратно. Странно, что я два раза подряд поехал не туда. До этого у меня не было никаких хлопот с тропой. Наверное, это из-за надвигающихся сумерек.
Теперь тропа была еле заметной. Она превратилась в узкий, заросший путь между деревьями. Когда я снова нашел его, то стал пробираться более осторожно. Но не прошел и нескольких метров, как понял, что тропы больше нет!
Я обшарил все окрестности, таща упрямящегося и усталого мула сквозь кустарник и лианы. Никаких признаков тропы не было. Она пропала.
Я стоял и оглядывался по сторонам, сердце мое сильно билось. Вокруг ничего другого не было, кроме безмолвных темных деревьев и лиан. Все они были похожи друг на Друга.
Я попытался вспомнить что-то с тех времен, когда был мальчиком-скаутом. Как бы скаут определил, где он находится? Я не мог сообразить.
Но я знал, что нужно делать. Подождать, пока не взойдет солнце и по нему определить направление.
Эта мысль принесла мне облегчение. Это было просто, только подождать до утра.
Но в каком направлении я двигался? Где Мачикэс? Мне казалось, что я шел на восток, но уверенности в этом не было.
Стало уже довольно темно. Я мог различать только силуэты деревьев. У меня не было с собой спального мешка. Я мог лечь прямо на землю, по крайней мере, здесь не холодно.
Привязав мула, я выбрал местечко и лег. Ворочаясь на земле, чтобы устроиться поудобнее, я наткнулся на шип, и он впился в мягкое место. Я поспешно сел.
Я чувствовал себя несчастным, разбитым и упавшим духом. Знаю ли я, что делаю? Джунгли, такие приятные днем, теперь казались полными опасностей. Я слышал быстрый шелест в зарослях. Странные завывания сотрясли воздух. Спать я не мог.
Я ждал восхода солнца. Казалось, что ночью время тянется дольше, чем обычно. Один раз, когда я уже был готов задремать, что-то приземлилось мне на лицо и мгновенно порхнуло в кустарник. Адреналин пульсировал у меня в венах. Я был далек от сна.
Постепенно я увидел, что темнота посерела, начало светать. Когда можно было уже различать цвета, я поднялся на ноги. Тело совсем одеревенело, во рту был какой-то ужасный привкус.
От обеда у меня осталась жестянка с сардинами и свеча, чтобы погреть их. При мысли о еде я почувствовал ужасный голод, я ничего не ел вчера вечером. Я лихорадочно рылся в своем мешке, пока не нашел банку.
Но я забыл взять консервный нож.
Достав свой нож, я стал вскрывать им жестянку. Нож сломался. Через маленькое отверстие, которое мне удалось проделать, я с жадностью высосал все оливковое масло. Мне нужно поесть! Я не могу идти без еды! Я могу умереть от голода.
Я попытался открыть банку о камень, но ничего хорошего из этого не вышло. В конце концов я закинул ее в заросли.
Прошел час. Я по-прежнему не мог ориентироваться. Я не имел и понятия о том, как найти тропу, по которой надо идти. Но возвращаться я не хотел.
Солнце поднялось над дальними горами. Я решил идти в их направлении. И отправился, таща за собой упирающегося мула. Теперь, когда не было пути, он еле плелся, постоянно путался в лианах и вьюнах. На некоторых кустах были длинные шипы, и несколько вонзились в мои руки и ноги. После того, как я их вытащил, уколотые места опухли, и меня начало лихорадить.
По мере того, как я взбирался все выше в горы, растительность становилась все скуднее, повсюду появились прекрасные голубые переливающиеся бабочки. Попугаи с огненно красным оперением пронзительно кричали, когда я проходил мимо. Воздух стал прохладнее. Мой голод исчез, но я чувствовал слабость. С самого начала моего путешествия меня атаковали насекомые. Все открытые части тела были покрыты красными точками укусов.
На следующую ночь мне удалось уснуть, хотя несколько раз я просыпался от кошмаров. Было холодно, а теплой одежды у меня не было. Когда я поднялся утром, первое, что я ощутил, была тошнота. Посмотрев на руки, я не узнал их. Они были распухшими, красными, избитыми как кусок сырого мяса.
- Почему, Господи? - спросил я. - Для чего я здесь?
Но потом я отвязал своего мула и продолжал идти. Холмы были слишком крутыми, чтобы ехать верхом, и я тащил мула за собой, спотыкаясь и почти теряя над собой контроль.
Потом, окинув взглядом глубокую долину, я увидел на противоположном склоне несколько хижин. Это была индейская деревня. На секунду я закрыл глаза.
Слава Богу! Я нашел мотилонов!
Я спустился в долину, затем медленно, с трудом, поднялся на другую сторону. Это заняло несколько часов. Я смотрел вперед, ожидая увидеть индейцев. Из-за того, что я не смотрел себе под ноги, я несколько раз спотыкался, падал.
Наконец я добрался до круга, образованного хижинами, и когда мне навстречу спустилось несколько людей, я испытал чувство глубокого облегчения.
- Я здесь! - закричал я, не заботясь о том, поймут меня или нет.
Около двадцати индейцев окружили меня, тараща глаза и тараторя что-то на своем языке. Я попытался говорить с ними на испанском. Никакой реакции. Я постарался произнести несколько фраз на языке индейцев, которые выучил на Ориноко. По-прежнему никакой реакции.
Все люди казались старыми и сморщенными. Они смотрели, тыкали в меня пальцами и смеялись. У большинства из них не хватало зубов. Когда они открывали рты, я видел их красные беззубые десны.
Мы пошли в селение. Там посмотреть на меня вышли дети и женщины. Из того, что я говорил, никто не понимал ни слова. Они даже не пытались вслушаться.
Я был уверен, что у них должен иметься вождь. Наверное, он и индейцы помоложе на охоте. Я все время поглядывал наверх, ожидая, что они придут. Но они не пришли, и я устал стоять в середине этого кружка улыбающихся дряхлых стариков, женщин и детей. Я по-прежнему чувствовал себя больным, и у меня кружилась голова.
Как мне общаться с ними? Потом я вспомнил про маленькую деревянную флейту, которую взял с собой, чтобы скоротать время. Может быть, этим людям будет интересно послушать, как я играю.
Я достал флейту из своего мешка, сел и начал играть. Как только я сыграл несколько нот; почти все начали кивать головами в такт музыке. Когда я остановился, один старик поднес руки ко рту, делая вид, что играет, как будто хотел сказать мне, чтобы я продолжал. Я сыграл мелодию, которую выучил у индейцев на Ориноко. Неожиданно другой индеец достал флейту и воспроизвел на ней мой мотив. Я сыграл еще и он повторил. Вскоре мы играли эту мелодию вместе. Потом он заиграл другую мелодию, которую я никогда не слышал. Я копировал ее, ноту за нотой. К этому времени около нас, слушая музыку, стояла вся деревня.
Наша игра продолжалась. Я начал уставать, но никто не расходился. В конце концов в половине четвертого утра мы остановились.
В ту ночь шел сильный дождь. Без сна я лежал в хижине, которую мне указали, прислушиваясь к тяжелому дыханию мужчин около меня. По крайней мере, я в безопасном месте, с индейцами, которые кажутся дружелюбными.
На следующее утро по-прежнему не было никаких признаков появления вождя. Мне дали завтрак, состоящий из грубых вареных клубней и жидкости отвратительного вкуса. Я заставил себя съесть все это. Я был голоден настолько, что мог съесть что угодно.
Кажется, никто не ждал продолжения нашего концерта, они занялись своими делами и оставили меня в покое. Маленькие дети играли. Один старик сидел на солнце, прислонившись к хижине. Когда я посмотрел в его сторону, он улыбнулся.
Я подошел к нему.
- Как дела? - спросил я по-английски.
Он начал говорить что-то на своем языке, чего я и ждал. Я попытался имитировать то, что он сказал.
Он засмеялся, сказал еще что-то, и я попытался повторить за ним. Он снова засмеялся. Игра, казалось, увлекла его и мы продолжали ее в течение двух часов. Это была моя первая попытка понять другой язык, не имея никаких зацепок. Завороженный, я вскоре забыл про все остальное. Я уже начал различать отдельные звуки, и это вопрос времени, думал я, вскоре начну понимать значения некоторых слов.
Внезапно, без предупреждения, меня свалил удар в спину, и я упал лицом вниз. Оглушенный, я лежал на земле. Надо мной стоял мужчина, пронзительно крича и завывая на высокой ноте, ударяя меня хлыстами, которые он держал в обеих руках. Белая пена выступила на его губах. Я попытался откатиться от него, но появились несколько молодых мужчин и заставили меня перекатиться обратно, тыкая в меня длинными острыми стрелами, которые они держали в руках.
Потом, по приказу этого мужчины, два воина подхватили меня и швырнули в хижину, в которой я провел ночь. Никто не подошел ко мне. Я лежал на полу, задыхаясь, объятый ужасом. На руках и ногах, там где прошелся хлыст, вспухали рубцы.
Стрела пронзила насквозь одну травяную стену хижины и вонзилась в другую. Потом стрелы полетели еще. Мужчины окружили хижину и сквозь стены стреляли в меня. Травяные стены замедляли полет, и стрелы не могли проткнуть мою кожу, но были достаточно тяжелы, чтобы оставлять страшные синяки и кровавые волдыри там, где ударились в меня. Через пятнадцать минут я сжался на полу и закрыл лицо руками.
Индеец, который бил меня хлыстом, подошел к двери и что-то крикнул мне. К этому времени я понял, что он здесь главный. В руках он держал лук со стрелой, и был похож на безумца. Я прижался к земле, умоляя его по-английски:
- Пожалуйста, не надо. Не надо. Пожалуйста, не надо. Он отошел в сторону. Наступила тишина, и мной овладела надежда. Потом я услышал "фьюить", и очередная стрела ослепила меня болью. Стрелы продолжали лететь, и все казалось нереальным. Казалось, такое бывает только в кино.
В момент сильнейшего ужаса я осознал, что мне надо молиться.
- Господи, - сказал я. - Как долго это будет продолжаться? Неужели я должен пройти через это?
Я представил себе свое будущее, заполненное мучениями, неспособностью к общению и смертью.
Потом произошла странная вещь. Я ощутил, что меня как будто толкнули. Мне казалось, что я вижу Иисуса на кресте. Я зарыдал.
- О, Иисус, - плакал я, изумленный и напуганный. - Это то, что Тебе пришлось испытать. Мы, должно быть, казались Тебе такими же мерзкими, как эти индейцы мне. О, как бессмысленна могла быть наша ненависть.
Я лежал тихо.
- Господи, я дам Тебе все, что смогу. Я отдам Тебе мою силу, мою жизнь. Я буду мириться со всем, с любыми неприятностями. Я даже умру, если Ты позволишь мне рассказать мотилонам о Твоем Сыне.
Наверное, я молился так и раньше. Но сейчас я говорил всерьез. Полагая, что смерть близко, я должен был говорить всерьез.
Еще несколько стрел попало в меня, но я больше не боялся их. Через некоторое время вождя остановил какой-то старик. Позже я узнал, что вождь был пьян - состояние, в котором часто бывал и он и остальные индейцы племени.
Я снова вынул свою флейту и начал играть. Я оставил ее в этой хижине ночью. Ее мелодичный голос успокаивал и, казалось, боль в руках и ногах отступила. Вскоре кто-то снаружи стал играть вместе со мной.
Но вождь ясно дал мне понять, что мне нет места в этом поселке. Не было причины, по которой мне следовало оставаться. Я собрал свои вещи, погрузил на мула и собрался уйти обратно в Мачукэс.
Когда я уже был готов войти в джунгли за деревней, меня окликнул какой-то старик. Он жестами дал мне понять, чтобы я подождал, и исчез в одной из хижин. Выйдя из нее, он нес ребенка.
Я подошел к нему, чтобы осмотреть ребенка. Это был мальчик примерно четырех лет от роду, который выглядел очень больным. Некоторые из жителей деревни, видя, что я осматриваю мальчика, привели других детей, у которых, казалось, была та же болезнь. Вокруг меня образовалось кольцо озабоченных, печальных лиц.
У меня с собой был небольшой пузырек с антибиотиком, но я сомневался, можно ли его использовать. Прошло уже шесть месяцев после окончания срока годности. Однако мысль о том, что эти дети умрут, если не получат никакого лечения, убедила меня. Я достал лекарство и начал его распределять. На всех детей не хватало, и я дал всем по половине дозы. У меня не было никакой уверенности, что это поможет им, но это было все, что я мог сделать.
Я снял поклажу со своего мула и стал ждать результата, просил Господа исцелить этих детей, если лекарство окажется бессильным. Прошел день, и в их состоянии не произошло никаких изменений. Еще через день одному из детей стало лучше. Через несколько часов обнадеживающие признаки стали появляться у всех. Спустя неделю, дети уже все весело играли.
Вождь изменил свое отношение ко мне. Он увидел, что я хочу помочь его племени. Позже я узнал, что в тот день, когда он обнаружил меня в своей деревне, двое из его воинов были убиты белыми поселенцами, и у него были веские причины невзлюбить меня.
Мой визит затянулся. Я начал учить язык. Вскоре я понял, что это не мотилоны. Ни одно из описаний мотилонов не подходило к их культуре.
Эти индейцы называли себя юко. Я не смог увидеть мотилонов еще год. И там меня приняли еще хуже.
Все книги
