Кажется, что существует странная связь между нелепым на вид шагом или действием - которые предусматривает Бог - и получением духовной силы. Моисей по поведению Иеговы простер над водой свой жезл, и Красное море разделилось. Нищая вдова была научена - через Елисея - собрать множество сосудов и наполнить их маслом из своего маленького кувшина; когда вдова, повиновавшись, закончила, оказалось, что она набрала масла столько, чтобы заплатить за все долги. Илия должен был ударить по воде своей милостью, чтобы вода расступилась.
Однажды я имел возможность побеседовать об этой закономерности с Билли Грэмом. Он годами отмечал это и обращал на это внимание, и был того мнения, что секрет заключается в преодолении чувства неловкости и упрямства настолько, чтобы выполнить эту задачу. Он обнаружил, что для большинства людей было чрезвычайно трудно подняться с места и пройти вперед к алтарной решетке на одном из его собраний, но он также заметил, что этот ряд поступков, нелепых будто бы, заключал в себе силу.
Для многих людей говорение на языках относится к тому же разряду. Оно кажется им чем-то бессмысленным и стыдным. И несомненно, что в этих людях их окончательная "сдача" языкам производит глубокое религиозное переживание. Но точкой моего собственного преткновения были не языки. К этому времени я уже мог усматривать в языках что-то логичное; я мог уже представлять себя славящим Бога на языке, которого не могу понять; я мог представить себя молящимся за кого-то на языках, раз я не представляю, как молиться за них умом. К тому времени я все более жаждал крещения Святым Духом, и мне казалось весьма вероятным, что языки будут его составной частью.
Нет, для меня камень преткновения заключался в другом. Существовало одно действие, которое совершают многие пятидесятники, и которого я не собираюсь повторять, Это - то, что они вставали, поднимали обе руки к небу и кричали: "Слава Господу!" Я знал, что это один из очень древних обычаев иудео-христианской традиции:
Ибо милость Твоя лучше, нежели жизнь, Уста мои восхвалят Тебя. Так благословлю Тебя в жизни моей; во имя Твое вознесу руки мои. Как туком и елеем насыщается душа моя и радостным гласом восхваляют Тебя уста Мои". (Пс. 62:4-6)
Я знал, что "Слава Господу" было любимым выражением псалмопевцев, и даже было включено в литургию моей "хорошо воспитанной" епископальной церкви.
Тем не менее у пятидесятников этот обычай мне был неприятен. Несомненно, у каждого свой камень преткновения.
2 декабря 1960 года. Это был день открытия съезда Коммерсантов Полного Евангелия в Атлантик-Сити, на который мы с Тиб согласились поехать еще весной, так много месяцев назад. Собрания проводились в отеле "Президент" - одном из восхитительных отелей на берегу океана. Мы зарегистрировались в пятницу вечером, потом отправились гулять по холодному, залитому лунным светом пляжу, и рано легли спать.
Я не знаю, почему я был настолько не подготовлен к переживаниям утреннего собрания, которое состоялось на следующее утро. Я к тому времени побывал уже на многих пятидесятнических собраниях, но еще ни разу не был на таком большом: рано утром в большой танцевальной зале "Президента" собралось несколько сотен мужчин и женщин. Они быстро завтракали, затем задвигали свои стулья в явном предвкушении чего-то, что должно было последовать.
На возвышении в конце зала сидело две дюжины коммерсантов и людей различных профессий. Некоторые из них, как мне сказали, прилетели ради этих собраний с другого конца страны; один прибыл на собственном самолете. Когда мы кончали пить кофе, один из этих мужчин встал и назвал гимн. Все присоединились; пение было громким, сильным и прекрасным, как я и ранее слышал у пятидесятников. К середине второго гимна женщина за соседним столом уже плакала. Не было ничего особенного эмоционального в самой песне. Это был один из обычных старых Евангельских гимнов "Когда я взираю на тот чудный крест..". Но плач, казался, был так же заразителен, как смех. Вскоре некоторые из мужчин на возвышении без смущения вынимали носовые платки. Что же это было? Что так захватило всех присутствующих? Я тоже чувствовал это; а также и Тиб, сидящая рядом со мной. Мы с ней оба старательно избегали посмотреть друг другу в глаза.
Пение продолжалось; несколько человек за столами начали петь "в Духе". Вскоре весь зал пел сложную мелодию без партитуры, созданную произвольно. Это было сверхъестественно, но необычайно красиво. Руководитель пения больше не пытался управлять мелодией, но дал возможность мелодиям создаваться самим: без указания одна часть зала начинала петь очень громко, тогда как другая умолкала. Мелодии и контрмелодии то переплетались, то расходились друг с другом.
К этому времени слезы без удержу текли по лицам всех находящихся в зале. Пожилой мужчина с резко очерченными чертами лица, сидящий около нас, поднял мозолистые руки и громко сказал "Слава Господу!". Очень пожилая женщина через два стола от нас встала и начала пританцовывать джигу. Она выглядела как прабабушка, одетая в черное, с пучком седых волос. Никто не обращал на нее ни малейшего внимания. Кроме меня, естественно: я не мог оторвать от нее глаз. И пока я на нее смотрел, я заметил одно явление, которое я до сих пор не в состоянии объяснить. В танцевальном зале было очень жарко, возможно градусов 30 по Цельсию. Тем не менее пока бабушка танцевала, я ясно видел на фоне темных бархатных занавесок, что из ее рта выходили видимые глазу нежные волны "дыхания", как будто бы она стояла на улице в мороз.
Трудно описать действие, которое произвело на меня наблюдение этих проявлений. Вместо того, чтобы смутиться или почувствовать, что я наблюдаю нечто непристойное, господствующим ощущением было то, что это полезно и хорошо, и я вспомнил замечание д-ра Ван-Дюзена о том, что пятидесятническое исполнение Духом содержит в основе своей "нечто очень здоровое".
И вдруг неожиданно все кончилось. Пение прекратилось; форма собрания изменилась. Люди вынули носовые платки и вытерли глаза. Владелец молочной фермы из Калифорнии по имени Демос Шакарян, президент Общества, выступил на середину платформы и повел деловую часть собрания. Она продолжалась не более пяти минут, и я, как усталый ветеран множества казначейских докладов, преисполнился благодарности.
Последовала молитва. "Утреннее" собрание продолжалось четыре часа. Была проповедь и опять пение. Было отпущено время, когда люди, сидящие в зале, могли рассказать о некоторых своих переживаниях, со Святым Духом. Я заметил, некоторые, представляясь, подтверждают сказанное нам Чарльзом Моррисом: в зале были и люди, которые не были пятидесятниками по названию и по деноминационной принадлежности, - они были членами епископальной церкви, методистами, баптистами, пресвитерианцами, лютеранами. Когда, наконец, собрание разошлось для второго завтрака, д-р Вильяс Рид, хирург и проповедник - "любитель" епископальной церкви, которого мы знали уже несколько лет, подошел к нам с Тиб и предложил присоединиться к группе, которая закусывала бутербродами в одной из комнат наверху. Комната, которую они выбрали, должна была стать необычайно важной для меня: комната 405.
Когда мы появились несколько минут спустя, дверь в 405-ю комнату была слегка приоткрыта, так что я постучал и мы вошли не без любопытства: кто там будет? Спиной к окну, за которым рокотал волнующийся Атлантический океан, сидел Джим Браун, пресвитерианский священник из Пенсильвании. Билл Рид сидел на диване, разговаривая с женщиной - методистским служителем из Филадельфии, Оливией Генри. А в кухне приготовляли кофе Дороти Рэндолл, епископальная общественная деятельница, и жена Джима Марианна. Как я заметил, среди нас не было ни одного пятидесятника.
Тиб села рядом с Джимом спиной к окну. Разговор вертелся вокруг утреннего собрания, говорили о различных людях, которые на нем выступали, о высказанных точках зрения. Прошло несколько минут прежде, чем я заметил, что Тиб не участвует в общем разговоре.
Из нижнего буфета появились бутерброды, и разговор перешел на более личные темы: нужды и чаяния, с которыми каждый из нас в этой комнате приехал на съезд. Время от времени я поглядывал на Тиб, сидевшую напротив. Она сидела тихо и молча, и мыслями была не здесь; перед ней на тарелке лежал нетронутый бутерброд. В то утро она ничего не говорила о плохом самочувствии, но сейчас в ее позе была заметна усталость - как будто она несла на плечах страшную тяжесть, совсем одна.
Внезапно она встала. Пробормотала что-то насчет того, что ей нужно позвонить по телефону и прежде, чем я смог остановить ее, ушла. Происходило что-то очень странное, мы с Тиб, похожие во многом, были особенно сходны в одном. Мы гордились собственной объективностью. Тогда, да и сейчас, мы были того мнения, что объективность и честность очень взаимосвязаны. Мы считали, что лучше всего всю картину в целом видишь тогда, когда смотришь на нее с разных точек зрения. Но объективность играла для нас и другую роль: она выступала своего рода щитом и броней. Мы не стремились по натуре присоединиться к какой-нибудь группе, не были ортодоксами. Мы не хотели отождествлять себя с той или иной группой людей. И в то же самое время нас, и как журналистов, и как людей, по- настоящему привлекал энтузиазм других. Сохраняя вокруг себя атмосферу объективности, оставаясь всегда заинтересованными наблюдателями, но никогда - самозабвенными участниками, мы были защищены от притягательного воздействия каждой группы, о которой бы ни писали.
Я сделал из этого правила одно огромное исключение, когда стал христианином. И здесь я обнаружил в принципе объективности слабое место. До того, как я сам стал христианином, я полагал, что рассматриваю христианство со всевозможных выгодных точек зрения, так что получаю точную картину. Я не понимал того, что именно эта объективность была сама преградой, мешавшей увидеть картину в целом. Дело в том, что она категорически исключала одну существенную точку зрения: взгляд изнутри.
И вот теперь я уже много месяцев рассматривал крещение Святым Духом под всевозможными углами зрения: но во всех случаях - извне. Своим разумом я пришел к выводу, что это - серьезное, обоснованное христианское переживание. И теперь я хотел исследовать его изнутри. Тиб следила за большей частью этого исследования, за большинством интервью. Она была заинтересована, но все еще только как наблюдатель. Я понимаю теперь, что, покидая комнату 405, она знала, что делает. Она сознательно забирала и уносила с собой наше общее бремя объективности. Она предоставляла мне возможность вступить в это переживание, унося все преграды с собой за дверь.
Конечно, в то время я понимал это на самом подсознательном уровне. Я сомневался, чтобы ей нужно было кому-то позвонить по телефону; я знал, что что-то угнетало ее; я чувствовал, что она не хотела, чтобы я следовал за ней. Каким-то совершенно таинственным образом ей предстояло сыграть огромную роль в том событии, которое должно было произойти, так как она взяла с собой наш тщательно оберегаемый "взгляд со стороны", а я получил свободу испытать встряску и электрический заряд переживания.
И все же, покинув комнату, она не покинула меня, так как мы были таинственным образом связаны друг с другом в течение следующих часов. Когда Тиб покинула 405-ю комнату, она вышла из отеля погулять по дощатому настилу для прогулок на пляже. Через короткое время она спустилась с настила на песок, где она могла гулять прямо у воды. Она гуляла долго-долго. Медленно заходило солнце. Она шла лицом на юг, и солнце начало беспокоить ее. Тиб всегда была чрезвычайно чувствительной к свету, выбирала себе место подальше от окна и так далее. Она было повернулась и направилась лицом на север спиной к солнцу, когда в ее мозгу возникла фраза, обладающая силой повеления: "Не смотри ни направо, ни налево, но только прямо вперед".
Но прямо впереди было слепящее солнце. Она прошла еще немного дальше, щуря глаза. Становилось уже поздно. Она была уже далеко от гостиницы. Собрание в комнате 405, должно быть, уже кончилось, подумала она: я, должно быть, ищу ее. Но всякий раз, когда она пыталась повернуться и пойти назад, удивительные слова вновь возникали в ее сознании. "Ни направо, ни налево, только вперед". Солнце все садилось. Ослепительно блестели волны, сверкая прямо ей в глаза. А Тиб все продолжала идти, в ослепительный свет...
В номере 405 была некоторая явная атмосфера ожидания. Теперь нас было шестеро, сидевших в комнате в произвольном кружке. У некоторых уже была сходная практика получения силы в исполненной Духом молитве, и теперь кто-то предложил, чтобы мы помолились таким образом о проблемах, занимавших наши мысли. Отчасти для того, чтобы преодолеть неловкость, я закрыл глаза. Вскоре я потерял представление о том, кто именно говорит в данный момент в комнате. Кто-то начал молится Духом. Голос был женский, но я не знал, чей. С этого момента я фактически потерял связь с отдельными людьми. Словно исчезли отдельные личности и их место заняла одна единственная личность, говорящая с различными тембрами и интонациями.
Теперь еще кто-то начал молиться языками. Еще кто-то очень нежно запел Духом. Я почувствовал, как у меня сжалось горло при звуках этого высокого голоса. Кажется, я плакал, глубоко, молча. Постепенно я тоже начал терять свою индивидуальность, пока в конце концов полностью не исчезло сознание собственной личности. Удивительное ощущение - потерять сознание собственной личности! Но это было возмещено тем, что в то же самое время я получил сознание другой Личности, присутствующей в комнате. И неожиданно здесь вновь был Он, в свете, как я видел Его в больнице. Но на этот раз свет сиял сквозь мои закрытые веки, ослепительный, ошеломляющий, пугающий. Я боялся этого приближающегося контакта. Я попытался отвлечься от него, сосредоточить мои мысли на том реальном и надежном, что было вокруг меня и людей в комнате.
"Не смотри ни направо, ни налево, но только прямо вперед!" Голос слышался сзади за моей спиной. Я думаю, что это был голос Одивии Генри, но я не уверен. Как раз в тот момент, когда собирался найти убежище в возвращении сознания собственной личности, этот голос снова втолкнул меня в прежнее положение. На протяжении следующего часа это повеление повторялось еще несколько раз, всегда как раз вовремя; чтобы не допустить мне отвлечься. Я никогда не узнал, предназначались ли эти слова мне или нет, но они сослужили неоценимую службу. Они не давали мне отвлечься на то, что происходит вокруг, не давали мне подумать о том, как я выгляжу и что обо мне думают другие; они постоянно возвращали меня к сиявшему прямо передо мной ослепительному свету.
Молитвы и пение прекратились. Голоса вокруг понизились до тихого шепота. Мужской голос: "Мне кажется, Джон желает крещения Духом". Я скорее почувствовал, чем увидел, что пять человек поднялись с мест и образовали вокруг меня кружок.
В том, что произошло потом, большая роль принадлежит Тиб, шедшей в одиночестве по пляжу навстречу солнцу. Я верю в это, хотя и не в состоянии объяснить этого. Без этой ее помощи я вряд ли смог бы преодолеть этот странный неприличный страх перед новым переживанием.
Но тогда в комнате 405 ничего подобного не приходило мне в голову. Как раз наоборот: в тот момент в основе моих переживаний лежали исключительно ощущения; я максимально допускал случиться всему, что должно случиться, и минимально анализировал. Группа теснее окружила меня. Они почти образовали собой как бы широкую трубу, в которой концентрировался поток Духа, наполнявшего собой комнату. Поток был направлен на меня, сидящего посреди и слушающего звучащее вокруг духовное пение. Теперь речь на языках нарастала "крещендо", мелодичная и прекрасная. Я открыл рот, желая проверить, не смогу ли я тоже присоединиться, но ничего не произошло. Я почувствовал, что губы мои оцепенели и гортань сжалась.
И неожиданно я получил внутреннее внушение, что для того, чтобы заговорить на языках, я должен только поднять глаза и голову вверх. Но это была поза, выражающая радость. А мое воспитание и наклонности требовали предстояния перед Богом с склоненной головой. Странно, что такая простая вещь, как поднять голову, должна была стать предметом спора. А вскоре - может быть, потому, что я недостаточно быстро повиновался, - ясно последовало другое указание: я должен был поднять не только голову, но и руки тоже, и я должен был всем сердцем выкрикнуть громкий возглас хвалы Богу. Во мне поднялась горячая волна раздражения. Это было как раз то, что я более всего и прежде всего не хотел делать. И возможно потому, что это было для меня настолько противно, это требование четко проводилось как требование полнейшего повиновения.
Какое же еще возможно значение могло быть в моем поднятии рук и произнесении нескольких слов хвалы? Но это было именно то, что я должен был сделать, и я знал это. Несмотря на то, что это казалось нелепым. Или, может быть, потому, что это казалось нелепым. Я слышал слова Э. Стенли Джонса: "Мне необходимо стать безумным для Бога".
Внезапно вспышкой воли я взметнул руки вверх, запрокинул лицо и во весь голос закричал: "Слава Господу!"
Ворота шлюза открылись. Из глубины моего существа, - глубже, чем, как я знал, может исходить голос, - вырвался поток радостных звуков. Они не были так прекрасны, как речь вокруг меня. У меня было впечатление, что звуки безобразны: взрывные и хрюкающие. Но мне не было до этого дела. Это было исцеление, это было прощение, это была любовь, глубину которой нельзя было выразить словами, и она вырывалась из меня в звуках без слов. После этого одного страшного усилия моя воля была освобождена, чтобы подняться ввысь, к соединению с Ним. Больше от меня уже совершенно не требовалось никакого сознательного усилия, даже усилия самому выбирать звуки для выражения своей радости. Все звуки были уже налицо, уже в готовой форме, представленные в мое распоряжение, богаче, чем смогли бы выразить мои земные губы и язык.
Не то, чтобы я чувствовал себя не принадлежащим себе; я поистине никогда лучше не мог владеть собой, никогда не был более собранным и в мире со своими внутренними противоречиями. Я мог бы остановить речь на языках в любой момент, но кто бы на моем месте это сделал? Я хотел, чтобы она никогда не прекращалась. И я продолжал молиться, раскованный и смеющийся, а заходящее солнце светило в окно и на небе уже появлялись звезды.
Все книги
